Волхв, сын Славена. Славянская сага

Она злилась на старуху за то, что та ее ни о чем не предупредила.

– Глупости, она тебя упреждала, – усмехнулась незнакомка, во взгляде ее сквозила ярость, – но разве в гордыне своей ты слышала кого-то? Ты и остановиться не могла, одуматься не хотела, но я тебя остановила навсегда, потому что ты -чернавка, на своего сына замахнулась. Тебе кажется, что вы несокрушимы, но позову великанов, они и горы разрушат, а уж с людишками справиться мы сможем и сами.

Она повернулась к своей пленнице, лицезреть мука ей доставляло удовольствие.

Варвара понимала, что не может просить ее о пощаде, будет только хуже, все, что могла, она уже сотворила.

– Ты права в этом, – согласилась та.

Варвара вздрогнула, она еще не привыкла к тому, что все ее помыслы угадываются в один миг.

Как много изменилось в мире с той минуты, когда невидимая стрела пронзила ее грудь.

№№№№№№№№

Первым мертвое тело увидел Дубыня. Он поспешил к несчастной, даже не скрывая своей радости. Но он боялся, что она не умерла, а только чувств лишилась.

Через какой-то срок, узнав о происшествии, появился князь. Он не разделял радости Дубыни, он понимал, что смерть этой бабы как-то связана с матушкой и с ним самим, даже догадывался, как это могло произойти, а когда пригляделся и увидел стрелу, то понял, что все неотвратимо.

Но он был уверен, что ее не стоило убивать на глазах у всех.

Теперь им казалось, что приближаясь к красавцу-князю, они к смерти своей близятся.

– Ну что стоишь будто истукан, – прохрипел он, набросившись на Дубыню, -убери ее тело с глаз долой, сколько они могут верещать да глазеть на нее, и погребальный костер готовь.

Будто опомнившись, воевода побежал исполнять княжеское приказание, шепча при этом какие-то странные слова, и обращаясь сразу и к Велесу и к Перуну и к Яриле.

Он чувствовал себя свободным, и это радовало его, хотя вроде смерти в глаза заглянул…

– Мы свободны оба, – задумчиво произнес он, глядя, как служанки, не скрывая ужаса, готовят его жену к погребальному костру.

– Мы должны женить тебя, княже, тебя первого, а мне еще свобода не надоела, я только что в нее начал горячо веровать.