Воин грозного князя. Сказ об Илье Муромце и Соловье-разбойнике

А потом, когда размечтаешься, обычные то тебе противны будут, так одна век вековать и останешься, – увещевали ее девицы постарше да посмышленнее.

Мечтание – пустое занятие, ей и мать о том прежде говаривала, не стоило на него и время тратить. Она просила, чтобы искала она себе парней не на одну ночь, а таких, которые потом могли мужьями хорошими стать. Пусть он будет побогаче, да посильнее, чтобы защитить их смог в случае необходимости.

Но, смеясь над ней и радуясь собственной приземленности и деловитости, иногда, пусть и совсем немного, они все-таки завидовали Арине, если она может мечтать, и менять свою жизнь к лучшему хотя бы в мечтах своих, разве это так плохо? А если у них только бесконечный труд и простые радости, да ревность яростная, потому что не только князей, но и простых мужиков увести могут, то душа со временем опустошается, а потом остаются одни сожаления о том, что могло быть, но так и не случилось.

Эта же полоумная себя хоть мечтаниями своими утешить может – это не полная пустота и безысходность.

– Ярополк, – еще какое-то время повторяла она имя сына князя Святослава, того, кто и должен был занять великий стол после его ухода в мир их предков.

И смотрела она на своего здорового, но странно неподвижного ребенка.

С тревогой спрашивала Арина у старух, что с ним такое, почему он не похож на остальных детей, которых и видеть и нянчить ей, как и каждой девке, приходилось немало.

Тело его вроде и здорово, но неподвижно.

– Видно тайно от всего мира ты с кем-то странным время проводила, – бросила ей в сердцах старуха, – наши-то парни все двигаются, и ни у кого ничего такого не бывало, я весь свой век роды – то у бабок их и матерей принимала, ни разу такого до тебя не было.

Это Лада хотела показать тебе, что недовольна она и тобой и избранником твоим.

Ничего не говорила им Арина об отце ребенка, но все новые и новые жертвы приносила она и Живе, и Ладе и умоляла их избавить малыша от недуга горького и страшного.

– Пусть встанет он на ножки, пусть не лежит, будто бревно в колыбели своей. Пусть больше будет похож он на живого, чем на мертвого, если ему было позволено увидеть белый свет, – приговаривала несчастная баба.