Князь Михаил Тверской. Князья и воины Древней Руси

– Хорошо, что ты о Москве нашей печешься, – говорил Даниил, но зачем ты здесь? Никто из нас не желал тут появляться, только край когда уже был, а ты сам прилетел сюда, когда и не звали и беды никакой нет.

– Но Москва наша, а не Тверь Михаила должна столицей стать.

– Знаю про то, – согласился призрак, только стоят ли твои унижения и муки того. Михаил пока хорош и силен, так зачем теперь поперек его пути вставать?

Вздрогнул князь, он понимал, о чем говорит отец, но так сразу от всего отказаться не мог, тем более, когда цель была близка.

– Нет, я не допущу этого, – твердил князь.

И что-то железное в голосе его обозначилось.

Даниил вспомнил свое прошлое, и не мог понять, откуда это в сыне, почему не может он переубедить сына, будто тот видит цель, которая не ви дна другим, а с высоты ее и вовсе не разглядеть. Но он – то знал, как в первом кругу любят Михаила, как туго тут придется Юрию, когда он появится. Да и самому ему с Михаилом тут встречаться вовсе не хотелось, и нечего ему будет сказать, – это точно.

Но говорить Юрию он ничего не стал, понимая, что за сыном стоит какая-то сила, иначе бы он давно отступился, человек не может так долго и упорно одного желать.

– Великий стол желанен для многих, если не для всех, особенно для тех, кто не может его наследовать. Но они жаждут его еще больше, чем остальные.

Он, положа руку на сердце, мог сказать, что только это его тогда не волновало, ему было достаточно Москвы. Даже в самые черные дни, и в самые счастливые минуты не думал он о большем.

Нет, между ними была пропасть, и разделял их не только тот и этот свет, а много большее.

Но Юрий заговорил неожиданно сам.

Мне мало того, что есть, я хочу власти, верховной власти, которой меня лишил Михаил, только потому, что родился раньше меня.

– Сильнейший? – переспросил Даниил, – но отчего же ты не расправился с ним до сих пор?

– Расправился? Нет, это ничего не даст, убрать его надо по-другому, в схватке я не смогу победить и тебе это ведомо.

Отец должен был отступить в свой мир, но почему тогда он так сомневался в том, что происходило, и так тяжело было у него на душе? Будто он сам в чем – то постыдном и страшном участвовал.