Хока

– Сразу скажу, грех это, и большой, – она посмотрела на Дуняшу.

А у той глаза загорелись, видно не терпится взглянуть. И так понятно было, что на все согласна.

Старушка вздохнула, перекрестилась и развернула сверток. Собой она была страшна. Это была черная каменная баба с рогами и клыками, и с большущим животом.

– Это же чертова мать! Я слыхивала про нее. Силища, говорят, в ней большая и неведомая. И что любые желания может исполнять, надо только поливать ее кровью.

Матушка Евгения кивала головой.

– Грех это, – сказала она, – с нечистыми договор заключать придется.

– Ну и заключу, – ответила девушка, – не такая это высокая плата за наше счастье, и крови не жалко!

Старушка порылась у себя в небогатом скарбе и извлекла на свет книгу, в железе, замотанную в тряпки.

– Вот, – она протянула книгу Дуняше, – в ней все написано, что надо делать. Я-то ее и не читала. Пусть господь меня простит, может, я, что и не так делаю. А то, что ты задумала – тоже большой грех.

Странница глубоко вздохнула и ушла по дорогам, ведомым только ей и Богу.

Немного времени прошло, и Дуняша повеселела. Стала выходить из своей светелки. Вроде бы все стало, как прежде, а все равно, не так как-то.

Другой девушка стала: и она и не она. В характере ее появилось то, чего отродясь в ней не было. Свою кошку любимую замечать перестала. Как-то дворовая девка кипятком ошпарилась, Дуняша мимо проходила, лишь сказала:

– Бестолковая какая.

В другое время и пожалела и полечила бы.

Дивились братья переменам сестрицы. Думали, что из-за того случая.

Куприянов старший стал подумывать, что б замуж ее отдать за Андрейку. И Дуняше хорошо, и добро можно попридержать, если Андрейку при себе оставить.

Пока решался Иван Тимофеич, заметил, что сестрица то его понесла! Живот растет, а она гоголем ходит, вроде как при мужике законном.

Еще больше удивлялась дворня, что Куприяновы вроде и не замечали сестрицыного позора, а, напротив, были с ней приветливы и добры.

И сам Андрейка, возлюбленный Дуняши, перемену заметил. То, что братья переменились к нему, еще не так удивляло, как-то, что его любушку подменили.

Придет к ней, посидит, посмотрит на нее, послушает, нет, не она это.

Вроде счастье их не за горами, а душа не поет, не радуется.