Чёрная вдова

Эмма подошла к дому остановилась на миг, чтобы сосредоточиться, приготовиться к трудному, но необходимому разговору. Вошла в подъезд, медленно поднялась на второй этаж, и позвонила.

Дверь открыла Клавдия Николаевна и сразу с порога стала отчитывать дочь:

– Где это ты так долго болталась?! Мы уже в милицию хотели заявлять!

– С подругой были на пляже,– спокойно ответила Эмма, сбросила босоножки в прихожей и пошла на кухню. – Мама, я есть хочу.

– Хорошо, что хоть отец ушёл, а то тебе бы сейчас досталось! – роптала мать, шагая вслед за дочерью.

– А куда он ушёл?

– К Селезнёвым. С обеда они поросёнка резать хотели, вот и позвали нашего отца.

– А что дядя Митя сам не мог зарезать? – старалась смягчить разговором материн гнев Эмма.

– Какой там резать! Он как кровь увидит, в обморок падает! Мужик называется! – негодовала Клавдия Николаевна, наливая в тарелку суп. – Надо же, с утра как умыкнула и до вечера! И где только можно столько болтаться?! – вновь стала отчитывать она дочь.

– Мама, я беременна.

Выпалила без вступления Эмма, усевшись за стол.

Клавдия Николаевна успела поставить тарелку с супом на стол около Эммы и медленно опустилась на стул, рядом с ней.

– Я так и знала, что твои гулянки до добра не доведут! – воскликнула она, закрыв лицо ладошками и низко опустив голову, тихонько заплакала.

Наступила тревожная томящая тишина.

Наконец, Клавдия Николаевна подняла залитые слезами глаза, вытерла кончиком фартука под глазами и, выпрямляясь на стуле, тихо спросила:

– А Ким знает?

– Да.

– Жениться не обещает?

– Нет.

– Что собираешься делать?! – встревожилась мать.

– Ким сказал надо делать аборт.– Не глядя, матери в глаза, ответила Эмма.

– Ты что, сдурела? – закричала на неё мать. – Хочешь совсем себе жизнь испортить?! – Эмма, низко опустив голову, молчала. – После первого аборта может больше не быть детей! – не унималась мать. – Какой позор! Какой позор на нашу с отцом голову!!! – закрывая ладонями лицо, причитала мать.

Снова наступила гнетущая угрожающая тишина, которая давила виски, словно клещами.

Щемящий страх заползал в Эммину душу медленно и настойчиво. В голове не пролетала ни одна нормальная мысль, за которую можно было бы, зацепится.

Чем дольше длилась тишина, тем тяжелее становилось у неё на душе. К горлу подкатил комок, но слёзы застыли в глазах, Осознавая свою непоправимую ошибку, она не могла не только плакать, но даже вымолвить слово.