7 футов над килем

 – Написал, что сначала не хотели на борт брать, а теперь тормозят прогресс науки, саботируют, значит! Разрешите присесть? От волнения едва ноги держат.

И усевшись, живописал страдания Апельсина, лишённого возможности двигать науку.

– И ничего ему не перепало, – заключил Ивашкин, – ни крови, ни спермы.

– А дерьма ему не надо? – злорадно ухмыльнулся старпом. – Дерьма бы дали!

– Про дерьмо разговора не было, – Ивашкин слегка наклонил голову. – А только по возвращении скандал может приключиться. Начальство науку уважает.

– Так что же нам с этим клизмачом делать? – растерялся старпом. – Может, пусть его волной смоет?

– Я, как раз, за этим и пришёл…

– Неужто мокруху на себя возьмёшь? – засомневался старпом.

– Да нет же! Я не об этом! Вот вы с кэпом всё время меня дрючите, а Ивашкин зла не помнит. Ивашкин даже за тех, кто его не любит, душой болеет!

– Глазом тоже болеешь? – хохотнул старпом. – У тебя фингал даже через очки виден! К чему клонишь, нелюбимый?

– Анализы нужно сдать! – с расстановкой проговорил Ивашкин.

 – Для начала хотя бы сперму. Я возьму на себя низы, а вам придётся убедить командный состав. В том числе капитана, тогда все обвинения окажутся беспочвенными.

– Как же убедить? – задёргался старпом. – Кто же на такой срам пойдёт?

– А никакого сраму и нет, – продолжал уговаривать Ивашкин. – Одно удовольствие и польза науке.

– Не знаю, не знаю, – продолжал сомневаться старпом.

– А чтобы процесс шёл легко и непринуждённо, Апельсин выдаст специальное средство, напиток то есть, крепости неописуемой.

– Говоришь, крепкий напиток? – заколебался старпом.

– Крепкий, вкусный и бодрящий! – Ивашкин почмокал губами. – А тарой для анализов я всех обеспечу. Дело нужно провернуть тихо, чтобы наш судовой лекарь не пронюхал раньше времени. Он же учёному этому, знаете, как завидует!

– Действуй! – решился старпом. – Гадость, конечно, а что делать?

Получив санкцию, Ивашкин навестил боцманскую команду, мотористов и ещё много кой-кого.

Вечер выдался хлопотным. Видели его, сновавшего по трапам с какими-то ящиками, видели, как шептал он на ухо то одному, то другому, и ухо слушавшего при этом краснело.

Наутро Апельсин был разбужен деликатным стуком в переборку. Позёвывая, он вылез из койки, отворил дверь и отшатнулся. На пороге, глуповато улыбаясь, стоял боцман, держа в руках большую банку. Глаза боцмана светились яркими одуванчиками.

– Получите, доктор! – он протянул банку.