Вокруг Москвы. Путеводитель

Ильф и Петров, давая в «Двенадцати стульях» экспресс-характеристики московских вокзалов, писали: «Самое незначительное число людей прибывает в Москву через Савеловский. Это – башмачники из Талдома, жители города Дмитрова, рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, живущий зимой и летом на станции Хлебниково».

С дачником было не совсем понятно. Почему унылый? Почему вообще он дачник, если живет в Хлебникове и зимой, и летом?

Судя по отзывам путеводителей, некая инфраструктура тут присутствовала – магазины, аптека.

При станции – «весьма приличная парикмахерская, а роскошному с разнообразными яствами буфету предоставлен даже отдельный уютный зал».

Но главными были сугубо дачные красоты: «Открытые поляны и смешанный лес вблизи – все это дает удивительно разнообразные и красивые виды». А спортивная площадка в центре дачного поселка, как не трудно догадаться, «всегда переполненная физкультурниками».

До революции же дачников здесь завлекали объявлениями такого рода: «На реке Клязьме. Для одиноких сдается 1 комн.

за 40 руб. или дача 8 на 12 арш. пополам, из 4-х комн., пятая кухня за 70 руб., по савеловской ж. д. ст. „Хлебниково“, 20 верст, от станции 15 мин., река рядом, лес в конце села».

Словом, поводов для уныния этого хрестоматийного дачника, не было. А впрочем, что с них, с гениев возьмешь.

Лобня

Лобня образована в 1902 году как пристанционный поселок. Впоследствии получила статус рабочего поселка, а затем и города. Это произошло в 1961 году. А спустя 15 лет к Лобне был присоединен дачный поселок Луговая, ничем, впрочем, особенным не примечательный.

Журналист Руслан Киреев вспоминал о Лобне того времени: «Выйдя из электрички, подымаешься на мост по деревянным, окантованным металлическим угольником скрипящим ступенькам, медленно возносясь над черными гирляндами нефтяных цистерн, над платформами с песком и досками, оранжевыми тракторами и поставленными на попа контейнерами, а также, случалось, над вагонами с живым – вернее, полуживым – грузом, что обреченно хрюкал, ворочался, пищал и взвизгивал, медленно вымирая от голода и жажды… Все три наших окна, включая кухонное, выходили на станцию, а это означало, что жили мы в круглосуточном громе, который усугублял рев самолетов: неподалеку был аэропорт, да не какой-нибудь, а Шереметьево.

Спасаясь от шума и вони, я уходил в глубь городка, к небольшому водоемчику, на берегу которого и располагалась моя забегаловка. Здесь я не просто тянул дешевое разливное винцо, но… – работал».