Посмотри на неё

Мне кажется, ей все это нравилось.

(Кстати говоря, с ролью Бланш она не справилась. Она едва появлялась на репетициях. Складывалось такое впечатление, что она хотела играть Бланш лишь потому, что ее хотела играть я. Ее интересует только то, чего хотят другие. И по сей день из-за имени Стелла мне хочется кричать.)

Так вот, когда мы наносили грим перед заключительным спектаклем сезона, Табби наклонилась ко мне и шепнула:

– Я слышала, что в зале какой-то скаут, который ищет новые таланты.

Это привлекло мое внимание.

– Скаут? Откуда ты знаешь?

Табби улыбнулась, как будто ей доставляло удовольствие знать то, чего не знаю я.

– Слышала, как она разговаривала с Мансини. У нее яркие красные волосы. Ее трудно не заметить.

Мое тело будто пронзила молния. Я никогда не нервничаю на сцене, и в тот момент тоже не нервничала. Я была взбудоражена. Я знала, что мне нужно сыграть лучше, чем когда-либо, хоть я и не играла Бланш. Мне нужно было, чтобы заметили именно меня.

О боже мой, я выложилась на максимум тогда.

Я была Стеллой. Я не знаю, было ли это из-за адреналина, накала эмоций или прилива смелости, но после спектакля я увидела за кулисами женщину с красными волосами, стоящую рядом с мистером Мансини, и я подошла к ней и представилась.

– Меня зовут Луиза Чемберлейн, – сказала я. – Надеюсь, вам понравилась пьеса.

– Вы были восхитительны, – сказала она, сжимая в руке программку. – Я как раз говорила Брюсу о том, какой это был замечательный спектакль.

Я могла бы ничего не говорить и просто уйти на этом моменте, но я не та девушка, которая упускает возможности, поэтому я улыбнулась женщине своей самой широкой улыбкой.

– Я искренне верю, что мое будущее будет связано с актерством. Если у вас есть время, то мне бы хотелось с вами поговорить о том, как именно.

Это было очень дерзко, но я чувствовала, что все делаю правильно. До того момента, когда она посмотрела на меня, а потом на мистера Мансини с абсолютным недоумением на лице. Черт, я до сих пор четко вижу перед глазами ее лицо.

Такое ощущение, что оно стало неизменным элементом декора в моем мозгу. Этакий коврик позора.

– Эмм, – начала говорить женщина, но мистер Мансини прервал ее, накрыв ее ладонь своей.

– Луиза, – сказал он, – это моя жена Мелинда.

Его жена. Его жена. И если это, по-твоему, было недостаточно унизительно, то представь, что вся труппа стояла в зоне слышимости, едва сдерживая смех. И представь, как Табби ослепительно улыбалась.