Земля матерей

Коул выбирает место у стойки, в дальнем конце, откуда виден весь зал, рядом с колонной, за которой можно укрыться, но также близко от запасного выхода. На всякий случай. Кока-кола, еще одна кока-кола, после того как она увидела цену виски. В блюдце для ключей в «Орлином ручье» Коул нашла скомканную стодолларовую бумажку, но надолго этого не хватит. Сейчас сотня уже усохла до восьмидесяти шести с мелочью. Коул не может точно сказать, какой у нее план. Попросить, одолжить или украсть.

Выбери подходящую цель, крошка.

В кабинке напротив две женщины с двумя маленькими девочками, лет восьми, в кукольных платьицах и с кудряшками, словно только что сошедшими со сцены местного конкурса красоты среди детей. Их мамаши, в клетчатых рубашках и высоких черных сапогах, подают им дружески-интимные знаки – улыбка, кивок, чтобы показать, что они в одной лиге. Последнее потомство.

– Почему они так разодеты? – с отвращением спрашивает Мила, глядя на девочек.

– Быть может, у них какой-нибудь особенный случай, – пожимает плечами Коул.

– А может быть, это тоже переодетые мальчики, – шепчет Мила.

Подумав, Коул говорит, в первую очередь себе самой:

– Скорее, ностальгия по времени, которое еще не закончилось. Когда детей больше не будет, хочется подольше продлить детство тех, кто есть. В немецком языке должно быть для этого слово. Nostalgenfreude. Kindersucht[10 - Ностальгия; детская зависимость (нем.).].

– Да, но мне кажется, что это вызывает у них отвращение. – Мила украдкой кивает на ту девочку, которая постоянно подтягивает сползающие гольфы.

– Ты не хочешь так выглядеть?

– Ни за что!

– Принято. – Коул теребит бумажную обертку соломинки из стакана Милы, аккуратно разрывает ее по шву и расправляет. Это позволяет ей хоть чем-нибудь занять руки. Проклятие, как же хочется выпить!

Такие слова мог бы произнести твой отец.

Снова этот призрачный голос у нее в голове.

Цирроз печени стал бы для нее сейчас меньшей из проблем. Вероятно, сейчас от них буквально несет отчаянием – этот запах вырывается из ее пор вместе с вонью немытого тела, этим затхлым болотным смрадом долгих часов в пути, смешанным с чувством вины и приправленным горечью тревоги.