Комарра

Положив еще один инъектор рядом с первым, женщина достала маленький пластырь.

– Протяните, пожалуйста, руку, сударыня.

Катриона выполнила просьбу. Медик крепко прижала пластырь с аллергической пробой к ее коже и тут же отклеила его. Продолжая крепко держать руку Катрионы, она смотрела на часы. Пальцы врача были сухими и холодными.

Тумонен отослал охранников подальше – одного к входной двери, другого на балкон – и включил запись. Затем повернулся к Форкосигану и подчеркнуто официально произнес:

– Смею напомнить, лорд Форкосиган, что второй спрашивающий может создать лишние осложнения во время допроса с суперпентоталом.

– Угу, – отмахнулся Форкосиган. – Я знаю правила. Продолжайте, капитан.

Тумонен посмотрел на медика, которая внимательно оглядела руку Катрионы и отпустила ее.

– Все в норме, – доложила она.

– Тогда приступайте.

Катриона закатала рукав. Инъектор прошипел, и руку обдало холодом.

– Медленно ведите обратный отсчет от десяти, – сказал Тумонен.

– Десять… – послушно начала Катриона.

Глава 14

– …Два… один…

Голос Катрионы, вначале едва слышный, становился все громче.

Майлз подумал, что может точно определить, когда наркотик растекся по ее кровеносной системе. Ее судорожно стиснутые кулаки расслабились. Напряжение, сковывавшее ее плечи, спину, лицо, все тело, растаяло как снег на солнце. Зрачки расширились и заблестели, щеки зарумянились. Губы раздвинулись в лучезарной улыбке. Катриона посмотрела на сидящего позади Тумонена Майлза.

– Ой! – удивленно воскликнула она. – Это совсем не больно!

– Да, суперпентотал – это не больно, – громко и уверенно ответил капитан.

Она вовсе не это имеет в виду, Тумонен. Если человек жил в боли, как русалка в воде, до тех пор, пока боль не стала такой же привычной, как дыхание, внезапное исчезновение ее – пусть даже искусственное – должно производить ошеломляющее впечатление. Майлз облегченно вздохнул, увидев, что Катриона не будет ни хихикать, ни дурачиться.

Нет. С ней все это проявится тогда, когда мы снимем воздействие наркотика. От этой мысли его пробрала дрожь. Но Бог ты мой, какая же она красавица, когда не чувствует боли! Ее открытая радостная и теплая улыбка казалась странно знакомой, и Майлз пытался вспомнить, когда он видел ее такой счастливой.