Дама сердца

Одежда женщины составляла полноценный ансамбль, не махрилась, не выделялась потертыми швами, и все же наряд явно был не новым. В каждой руке женщина комкала по носовому платку, то и дело поднося тот, что бы зажат в правой ладони, к заплаканному лицу под вуалью.

– Кто-то скончался? – мрачно вопросил Эдж.

– Да. Я могу поговорить с вами об этом с глазу на глаз? – Вуаль затрепетала от мягкого, бархатистого голоса. Сладкого голоса распутницы. Что ж, Фоксворти заплатит за это!

Экономка еще крепче обняла посетительницу.

– Нет, – отрезал он.

Пальцы женщины вспорхнули, чтобы приподнять край вуали. Но незваная гостья тут же передумала.

– Расскажите мне свои новости, – предложил Эдж. – Мне не хотелось бы задерживать прибывшего с поручением горюющего человека, в то время как он мог бы найти утешение у себя дома, в окружении любящих близких.

Она громко выдохнула и сильнее сжала руки.

Потом быстро поднялась:

– Ваша светлость, с прискорбием сообщаю вам о кончине шестиюродной сестры вашей матери, леди Камберсон.

Эдж застыл на месте, не в силах собраться с мыслями. Леди Камберсон умерла несколько месяцев назад. Он вздохнул.

– Леди Камберсон скончалась? На какой-то миг я забыл, о ком идет речь. Славная, милая женщина. Примерно такого роста. – Он показал чуть ниже своего плеча. – Святая женщина. Седая.

Леди Камберсон была самой высокой женщиной, которую он только видел, обладала вульгарным чувством юмора и черными как смоль волосами.

– Нет. Довольно величавая. Темные волосы. И, наверное, у вас есть основания считать ее святой, но я бы так не сказала.

Он помедлил, узнавая голос. И лишь усилием воли сдержался, чтобы не среагировать.

Лили? Лили Хайтауэр? Фокс ни за что не осмелился бы подослать ее. У него не было ничего общего с такими женщинами, как Лили. И когда только у нее появился такой чувственный голос?

– Не могли бы вы задержаться и рассказать мне о ее последних днях? – Эдж повернулся, отпуская экономку, и та поспешила удалиться.

Она приподняла вуаль настолько, что Эдж смог увидеть подбородок, хорошо очерченный рот, тут же приковавший все его внимание, и карие глаза. Он глотнул.

– Я не могу прийти к вам открыто без ведома моего отца.