Леди-служанка

Но на будущее прошу учесть: я не потерплю дерзости от своих служащих. Ясно?

– Абсолютно, сэр. – Ее лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

Внезапно Уолрейфен почувствовал жуткую усталость, и ему захотелось остаться одному. Миссис Монтфорд была слишком проницательна и много видела своими сердитыми зелеными глазами. Он не мог оголять перед ней душу. Разумеется, самым простым решением было бы просто уволить эту женщину, но Кардоу нуждался в ней, особенно сейчас. Господи, какой тугой петлей оказался семейный долг! Неудивительно, что даже толпы лондонских радикалов теперь не пугали его так, как жизнь в Кардоу.

– Можете идти, миссис Монтфорд, – после долгого молчания сказал наконец граф.

Уолрейфен заметил, как его секретарь, не открывавший рта в присутствии миссис Монтфорд, проводил ее любопытным взглядом.

– Огилви, не позже чем через час устройте мне встречу с врачом дяди, а завтра с утра – с приходским священником.

– А как насчет местного мирового судьи, сэр?

– Хиггинса? С ним я тоже хотел бы увидеться.

Огилви выглядел растерянным, и Уолрейфен уже пожалел, что не взял с собой старого Уортуисла, но бедняга не перенес бы столь долгого путешествия.

– Огилви, вы здоровы? Неважно выглядите.

Взгляд секретаря все еще оставался прикованным к двери, потом он посмотрел на босса и задумчиво проговорил:

– Скажите, эта ваша экономка, миссис Монтфорд, откуда? Вы что-нибудь знаете о ней?

– Полагаю, с севера. – Уолрейфен перебрал пачку писем, которые Огилви только что вскрыл.

– Нет, не думаю, – нахмурившись, тихо возразил Огилви.

– Вы что, ее знаете? – Уолрейфен вопросительно вскинул бровь.

– Нет, – покачал головой Огилви, – но голос… нет, не голос, акцент. Он шотландский. И кроме того, сама манера речи выдает в ней представительницу высшего класса.

– Да? Впрочем, это не важно, – буркнул Уолрейфен. – Просто поразительно, что эти письма с соболезнованиями прибыли так быстро, не правда ли?

– Да, милорд, – согласился секретарь.

Выходя из кабинета лорда Уолрейфена, Обри постаралась закрыть дверь как можно тише. Она всегда напоминала слугам, что они должны все замечать, но сами оставаться невидимыми. Им платили не за то, чтобы они проявляли чувства и эмоции. Тогда почему, поднимаясь по лестнице, она шла как слепая и ощущала, что сердце колотится где-то в горле? Она не сумела справиться с эмоциями, а это было недопустимо.