Просчёт Финикийцев

Я лежал на спине поперек кровати и постепенно отделял явь, кажущуюся бредом пьяного сценариста, от сна, где я пусть и падал в холодную воду, но, к счастью, смазано, и не очень долго.

Джей сдал меня сначала полиции, а потом Карле, которая, если я правильно понял, чутка помяла ему физиономию. Значит, больше нет в мире ни одного человека, кому можно доверять. Есть лишь я, странная скрытная женщина и еще более странный мужик с жутковатой биографией, которого ей нужно убить.

Карла не говорила, что станет со мной, когда она его найдет.

Не обещала отпустить на свободу. Я же просмотрел достаточно фильмов, основанных на реальных событиях, чтобы догадаться, какая судьба ждет парня, который слишком много знал. Но думать об этом солнечным утром не хотелось.

– Ну как, – спросила Карла, – выспался?

Она стояла возле окна, полностью одетая, с сигаретой и картонным стаканчиком кофе в руках.

– А что?

– Ты проспал пятнадцать часов. Жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться временем.

«Особенно моя», – подумал я невольно.

– Нужно сделать тебе новый паспорт и достать компьютер. А еще у нас плохо с деньгами.

Я откинул одеяло и тут же укрылся снова. Здравствуй, утренний стояк! Сам я к нему привычен, но Карла может неправильно истолковать. Или наоборот, правильно. Не считая кровати, в комнате были только два стула и комод, а значит, она либо спала сидя, либо рядом со мной. Вот бы сейчас подумать о чем-нибудь абстрактном, вроде предательства лучшего друга.

– Я купила тебе кофе, но он остыл.

А еще новые носки, потому что твои, как бы это сказать…

– Я понял, понял.

Она отвернулась, и я прошмыгнул в ванную у нее за спиной. А потом мы отправились делать паспорт, уже второй за месяц.

На фотографиях у меня обычно такое выражение лица, будто я хочу кого-то убить. Но Карла сказала, что это необходимо, поэтому пришлось забраться на неудобный вертящийся стул в полуподвальной студии с выкрашенными в черный стенами и раздражающе яркой лампой. Я старался не материться вслух, пока щуплый француз в обтягивающих брюках настраивал аппаратуру.

Он непрерывно что-то болтал, а Карла отвечала с улыбкой. Я, конечно, учил французский, до того, как маменька перевела меня в еврейскую школу, но помнил сейчас одну лишь грамматику. Все двенадцать времен не могли развеять уверенности в том, что меня бессовестно обсуждают.

– Что он говорит? – спросил я у Карлы.

– Какая разница? Улыбайся, и это закончится быстрее.

– Не могу. Он мне не нравится.