Просчёт Финикийцев

Выйдя в коридор, строго и властно пообщалась с домработницей.

– Что ты собрался делать? – спросила маменька, когда мне наконец удалось утопить все хлопья в молоке, окрасившемся в приятный кофейный цвет.

– Порублюсь до полудня в World of Warcraft. Пожарю себе омлет. Позвоню Джею.

– Зачем ты ерничаешь? Я спрашиваю, как ты собрался поступать в колледж без аттестата? Почему ты молчишь?

– Я ем.

– С тобой невозможно нормально разговаривать!

Она стала мерить шагами кухню.

– Мне жаль, мама. Правда, жаль.

Но у меня нет ни малейшего желания туда возвращаться.

– Иногда я думаю, что твой отец прав.

– Мой отец ничтожество.

«Ублюдочное пустое место. Будь у тебя хоть капля достоинства, выставила бы его за дверь год назад. Но тебе куда важнее, чтобы соседи, да родственники, да те курицы, которые ходят с тобой на йогу и благотворительные вечеринки, не узнали, что в твоей семье что-то протухло.»

Из всей этой тирады лишь первую фразу я отважился сказать вслух.

– Не смей так говорить об отце! Сам ты кто? Диванный компьютерный гений без образования и связей?

– Это был не я…

– Не важно.

Ты не сделал ничего, чтобы остаться в школе, а виноват почему-то твой отец. Это невыносимо. Знаешь что? Я от тебя устала. Мы от тебя устали. Нам надоело пытаться обеспечить тебя будущим. Живи, как хочешь. Тебе ведь ничего не нужно, кроме интернета и захлопнутой двери. Ты даже хуже, чем твой Джей. Умеешь только писать непонятные буковки на черном экране. Когда-нибудь тебя заслуженно посадят за это в тюрьму.

Я помешал ложкой хлопья. Тоже мне заслуга – аттестат.

– Я хочу уехать.

– Куда?

– Подальше отсюда. Я накоплю денег и сделаю все сам, просто подпиши бланк, чтобы сделать паспорт.

– И кому ты нужен далеко отсюда? Что там будешь делать?

Как же это грустно: наблюдать человека, неуклонно теряющего контроль. Маменька допила кофе и собралась уйти, когда я окликнул ее в последней попытке, как она выразилась, «нормально поговорить».

– Почему они приносили в жертву Молоху первенцев? – спросил я, – Какой смысл? К чему преумножать страдания, готовясь к войне? Почему, когда терпишь невыносимую боль, хочется сделать себе еще больнее?

– Не знаю, Энди. Надо было спросить учителя.

– Он сказал, это языческий обычай, перенятый сынами Израиля у Ханаанеев. Неправильный и богомерзкий. Неужели древние были идиотами?

– Без понятия, – повторила она, – в моей жизни есть проблемы поважнее.