Дитя Вселенной

– А? – отозвалась она, наконец очнувшись. – Эрик? – сонно спросила она, подняв голову. – Ну хватит кричать.

– Аврора, все нормально?

– Да, – ответила она. – И знаешь что… Можешь звать меня Ави. Хорошо?

– Хорошо, Ави, – он приподнял одну бровь, удивленный столь великой щедростью.

– Да, так намного лучше, лапочка.

– Что ты сегодня утром съела? – вдруг взволнованно спросил он.

– Что? Не помню. Эрик, дай водички, котик, – попросила она и снова прилегла на стол.

– Нет-нет-нет! Тебе нельзя засыпать! Вспоминай!

– Разве это так важно, зайчик? – пробормотала она.

– Да, вспоминай! Ты подошла к беседке и выкинула огрызок. Что ты съела?

– Кажется, грушу. Да, две груши, лапочка.

– Луна подери! Аврора! Две груши нежности!

Эрик поспешно щелкнул пальцами, и на столе появились стакан с водой и маленький стеклянный флакончик с густой синей жидкостью. Он торопливо выдернул из него пробку, добавил пару капель зелья в воду и протянул стакан девушке.

– На, выпей!

Она покорно взяла стаканчик и начала пить, не отрывая преданного взгляда от белокурого красавчика. Вода показалась ей немного горьковатой, но, так как стакан подал ей сам Эрик, она осушила его до дна. Резко заболела голова, и Ави снова упала на стол, не в силах противиться нахлынувшей боли.

– Ты как? – спросил Эрик через пару минут, когда Ави очнулась.

– Нормально. Только спать хочется, – неохотно ответила она.

– Пойдем провожу тебя в комнату, – предложил Эрик.

– Я сама, не надо.

– Ты забыла добавить «лапочка», – хитро улыбнулся он.

– Эрик, прекрати! – бросила она, покраснев. – Что со мной вообще было?

– Ты съела две груши нежности. Так, к сведению, в сто миллилитров сильнейшего любовного зелья добавляют лишь одну двенадцатую часть фрукта.

Зельеварение было его любимым предметом в колледже. К тому же Эрик увлекался им и в свободное от уроков время, то перекапывая домашнюю библиотеку в поисках новый книги с рецептами, то проверяя их на практике в своей комнате.

Витольд пренебрежительно относился к этому занятию, считая его неподобающим для княжича. Каждый раз, когда он замечал Эрика за «созданием очередной вонючей мешанины», Скайсн-старший начинал ворчать. Он считал, что сыну лучше было бы уделять больше внимания политологии или истории магии. Если же княжич вдруг осмеливался высказать ему свое «жалкое мнение», ссора становилась неизбежной.