Омут

Столь привычная картина: грустный, мокрый в этот сумрачный день садик, несколько яблонь с потемневшей и изрядно поредевшей листвой, кусты шиповника, клумбы с умершими цветами (хм, давно пора бы убрать эти бурые стебли), дорожка, посыпанная песком и кирпичной крошкой. Но таким это видела я. Не знаю, что представало взору Делефа.

Когда он заговорил, его голос был бесцветен и вязок, как глицерин.

– Здесь все по-другому. В нашем доме, вокруг него. Даже воздух другой. Настоящий покой. У меня появилась надежда. Здесь мне станет легче.

«Совсем излечусь».

Он повернулся ко мне.

– Прогуляемся?

Я согласилась. Делеф поднялся в свою комнату переодеться. Через десять минут я зашла к нему. Делеф все еще возился. Его чемодан был раскрыт, вещи переворошены. На кровати валялся скомканный темно-синий свитер, в котором он прибыл вчера.

– Кажется, у меня нет чистой рубашки, – объяснил Делеф, не оборачиваясь.

Процесс осознания произошедших в нем грандиозных перемен завершился.

Размышляя об этом, я стояла возле его чемодана. Флакон из коричневого стекла блеснул среди груды разномастных носков. Я наклонилась и взяла его. Внутри просматривались продолговатые таблетки. Я посмотрела на этикетку. Знакомое название. Где я могла его слышать?

Делеф не нашел чистую рубашку и натянул синий свитер поверх несвежей вчерашней.

– Что это?

Он оглянулся. На свитере сбоку мохрился шов.

– Свитер наизнанку. Переодень. Что это за лекарство?

Делеф потянул свитер вверх. Сквозь ткань его голос звучал приглушенно.

– Просто… что-то вроде витаминов.

– Я вспомнила, – сказала я. – Моя подруга это принимала после смерти ее матери. Это антидепрессант.

– Нет, – возразил Делеф. – Легкое успокоительное, всего-то.

Я нахмурилась. Делеф делал вид, что заблудился в свитере.

– Она говорила, это сильное рецептурное лекарство.

Делеф наконец справился со свитером и проковылял к выходу из комнаты, оставив мой вопрос без ответа. Я последовала за братом. Неуклюже спустившись по лестнице, он распахнул дверь и в той же осторожной манере одолел ступеньки крыльца. Мне было больно наблюдать его скованные, неловкие движения.

Я прикрыла за собой дверь, не запирая ее, и привычно, не задумываясь, сунула пальцы в прорезь почтового ящика.