Избач

От размышлений отвлек звонкий окрик Манефы:

– Здорово, соседка! Далеко ль собралася?

Федор напрягся: сейчас Емельяновна войдет в сарай, а он – без портков. Позорище-то! И сундук опять же посредине валяется, словно бесхозный, тоже не дело.

– О, господи! – опешила хозяйка. – Откель тебя черти принесли?! Чаво тебе в моей сарайке надобно? Аль приспичило?

– Сама знашь, – Манефа перегородила ей дорогу, уперев руки в бока. – Жить мне негде. Раньше я в тюрьме сидела, а теперича выпустили. Пусти ненадолго, немного ить прошу.

– Вроде немного, токмо… – Емельяновна замялась, подбирая слова, будто не манефин ухажер, а ее хахаль в это время поджидал в сарае свою ненаглядную. – Токмо…

– Да говори уж, не боись.

В этот момент Федор, пряча сундук под досками, неосторожно задел старое корыто, висевшее на гвозде, и оно с грохотом свалилось на дощатый пол. Емельяновна вздрогнула, округлила глаза, перекрестилась и быстро пошла прочь.

– Думаю, за корытом она и наведывалася, – заключила Манефа, вернувшись в сарай.

 – Теперича сплетня пойдет по деревне… скоком, лётом… Будто я прячу хахаля в ее сарайке. А где сундук-то?

Федор отодвинул пару досок, показал.

– Ежели она щас ГПУшников приведет? – поинтересовался, задвигая доски обратно. – Что тогда?

– Из ГПУшников я окромя Еремина никого не знаю. А он уж, поди, в аду давно сковородку языком шараборит… Ты его за каку-то пуговицу пристрелил.

Федору пришлось рассказать, из-за чего повесилась Варвара, как потом пуговицу обнаружил в доме, а потом такие же – на гимнастерке Еремина.

– Ну да, ну да, – закивала Манефа. – Як тому, что нет больше в деревне ГПУшников, некому за порядком следить. Однако сундук лучше спрятать где-нибудь на огороде. Аль в доме, в голбце али на чердаке.

Разговаривая с ней, Федор старался не смотреть ей в глаза, испытывая неловкость за то, что произошло между ними. Манефа это почувствовала, подошла к нему, повернула голову к себе:

– Эй, хватит отворачиваться?

Федор посмотрел в ее уставшие глаза.

Почему ее в деревне считали умалишенной? Доведена баба до крайности. Мужа убили, дом сожгли… Любая бы на ее месте такой стала. А ты ее обогрей да приласкай – сразу узнаешь, сколько в ней любви нерастраченной.

– Чо было, то было, я не жалею… а ты? – прошептали ее губы.

– И я… это… ни о чем.

– Вот и ладненько! Вот и поговорили. – Она снова прильнула к окну. – Емельяновна понесла сплетню бабам. Пойду-ка и я послушаю. Может, пропитание како-нибудь раздобуду.