Серебряный омут

И вот около десяти килограммов купюр висели у меня на плече в потрепанной жизнью сумке, вокруг туман и несколько сотен километров до Юленьки.

Я поднимался лестнице в подъезде в квартиру. После утренней прогулки в офис компании я немного замерз, и хотелось принять горячую ванну. За чашкой кофе и сигаретой ко мне вернулись воспоминания о Севере, который будет жить у меня внутри, пожалуй, всегда. Часто вспоминаю нашу последнюю поездку с Федоровичем, эти лысые степи, густую тайгу и эти низкие и тоненькие березки, растущие кучей, будто обнявшись друг с другом, в самых ветреных и сквозных местах.

Вспоминаю, как пыль тянулась ниточкой за машиной, и томное молчание Федоровича.

Спускаясь по лестнице, я встретил своего соседа, он закрывал почтовый ящик. Да, он постарел немного. Этот суровый дяденька с усами, которого я помнил с детства, нисколько не менялся, просто старость пришла и за ним. «Здравствуйте!» – произнес я. Я прожил около пятнадцати лет с родителями в этой квартире и никогда даже не знал его имени.

Еще будучи пацаном, пересекался с ним у подъезда или на лестничных пролетах и просто говорил ему: «Здрасти», – и мчался к дворовым пацанам.

– О! Здравствуй, сосед! – сказал он, забросил ключи в карман и протянул мне руку. В ответ я подал ему руку, немного улыбнулся и с легким стеснением заговорил:

– Вы меня, конечно, извините, но, честно признаться, я даже не знаю вашего имени.

– Эх, Алексей, Алексей… Стыдно должно тебе быть, – сказал он.

Да, действительно, было стыдно немного, я продолжал держать на лице легкую улыбку.

– Но ты же мальчишкой был, зачем тебе знать, как меня зовут. Я все понимаю. – Он замолчал, но продолжал держать мою руку. Время будто замерло, и сосед мой замер, а я один как будто подвижен. Мне стало неудобно, и хотелось забрать свою руку, но стою, держу, жду, когда время снова начнет двигаться, сосед мой или заговорит, или отпустит мою руку. Не люблю такие неловкие моменты. Мне с детства он казался мрачным и странным человеком. Однажды я слышал сквозь стены, как он ругал своих детей, а может, жену.

И в эти моменты мне было страшно. Я не видел его приветливого лица, а улыбки на нем, наверное, и вовсе не было. Усы его были всегда идеально подстрижены. Свежий воротничок рубашки, который торчал из-под джемпера, никогда не был смят или подвернут, казалось, что он только что ее выгладил и надел. А туфли всегда сияли, как только с прилавка.

– Юрий Владимирович, – произнес он и отпустил мою руку.