Однажды Трубадур

Письмецо, враз посерьезневший, осторожно прикасался к струнам виолы – и если ему она вторила ясным звоном, то Гильему ответила мягким переливом; удивительно – те же струны, те же пальцы, но для одного – зимний лед, а для другого – весенний дождь.

– Хорошо. – Пегильян был заметно доволен услышанным. – Вот не ждал такой удачи…

– Послушай, – Письмецо кивнул Гильему, приглашая присесть рядом, – кто это тебя учил?

– Никто, – последовал обезоруживающе простой ответ.

– Как это никто?

– Да вот так.

 – Гильем пожал плечами. – Я слышал эту кансону не один раз, ее было легко запомнить.

– Почему? – С любопытством спросил Пегильян.

– Она… она как один вздох, как взгляд – бедные, иссеченные дождем ветки, и человек, такой же измученный, шалый и счастливый. Вот только конец мне не нравится. К чему тут нож и кусок? Как на кухне, – и Гильем поморщился.

Гости засмеялись.

– Даже если ты легко запомнил слова, – не унимался Письмецо, – как же музыка? Ты так уверенно вел мелодию, не сфальшивил ни разу!

– Не смущай его, парень, – вмешался еще один спутник трубадура, – не так уж он и хорош.

Голос не поставлен, звучит слишком тихо, неуверенно, а финал он и вовсе зажевал. Не понравилось ему, смотрите-ка, экий знаток! Его никто не учил, это очевидно.

– Но поправимо. – Пегильян подмигнул Гильему. – В школе Омела. Послушай, дружок, Господь щедро одарил тебя, и было бы грешно пренебречь его волей.

Сегодня праздник у Письмеца, – услышав это, юноша приосанился и выпятил подбородок, – с сегодняшнего дня он уже не жоглар.

Гильем покраснел. А он-то разливался о ничтожестве жогларской братии…

– Завтра он отправляется в странствие в одиночку, в компании своих песен и виолы, и покидает меня, сирого и убогого. Но, сдается мне, без жоглара я не останусь. Думаю, трех лет в Омела будет достаточно, чтобы ты смог занять место Письмеца. Ты поедешь со мной?

Ответ был столь очевидно написан на лице Гильема, что трубадур чуть не засмеялся.

– Valde bona. А теперь пой!

Я смолчал бы. Не сказал бы ни слова.

Но – в смехе твоем звон золотого

Лимона, а на груди – капельки сока звездного.

Я смолчал бы. Но, наверное, поздно

Они разошлись поздней ночью, когда трактирщик Камарго, чтивший законы города, наотрез отказался продавать им вино, благо винный колокол уже прозвенел.