Книга Амадея

Можно, конечно, вернуться в Шэлот и попроситься в приют к старику Юсу, только ведь и самый глупый городской голубь знает, что этот приют на самом деле воровская шайка, и красть придется уже не по мелочам. Живется у Юса весело, это да. Пока не попадешься. Может, вернуться домой?..

Дом старьевщика – не лучшее место под солнцем, с этим не поспоришь. Жилище ветхое и грязное; одна комната, разгороженная дощатой стенкой надвое: в одной половине очаг и колченогий стол со скамьями, во второй – кровать, на которой спали Сепий с женой, и несколько тощих тюфяков на полу для их многочисленного потомства.

Позади дома двор, заваленный мусором всех родов и свойств; отдельно стоящие кучи тряпья, костей, деревяшек… Едва обретя некую самостоятельность, Амадей предпочитал проводить время в городе.

– Как тебя зовут?

– Амадей.

– А меня Стафида. Для тебя тетка Стафида. Для госпожи я слишком много работаю руками. Ну что, надумал?

Амадей посмотрел на хозяйку – здоровенная, как бык, но вроде не злая… нос орлиный, глаза как угли, копна черных с проседью волос упрятана под чепец, платье опрятное – не то, что у матери, там пятно на пятне.

– А кроме черной работы, вы меня чему-нибудь научите? Мне отцовское ремесло не по душе.

– Если проявишь способности – научу. Тебе вчерашняя похлебка понравилась?

– Еще как! Да я вкуснее ничего в жизни не ел!

– То-то. Ну что, остаешься?

– Остаюсь. – И Амадей решительно плюнул на ладонь и протянул руку тетке Стафиде.

 – Уговор? Я работаю у вас, а вы меня кормите и научите варить похлебку.

– Уговор. – И она пожала руку мальчика. – Если не возражаешь, еще я тебя малость приодену, а то на твою одежонку смотреть страшно, того гляди на нитки распадется.

– Да и помыть его не помешает. – В кухню с охапкой хвороста вошел старик. – Нам и своих блох хватает, не тот случай, чтобы породу улучшать.

– Ну, про породу ты получше меня знаешь, – согласно кивнула хозяйка. – Знакомься, белыш.

Это Горча, присмотрись к нему получше и потом не пялься, он этого не любит.

Амадей и без этого совета во все глаза смотрел на стоящего перед очагом старика – по тому словно на колеснице проехали, причем не один раз. Лицо перечеркивал шрам, глубокий и безобразный, вместо левого глаза темнела кожаная нашлепка повязки. Левой руки тоже не было, культя заканчивалась медной чашкой с крюком. При ходьбе Горча сильно хромал и подволакивал правую ногу.