Засланцы

В общем, подскажи, что делать-то, не оставь меня, сиротинушку.

– С чего это, – говорю, – сиротинушку?

– А с того, что у меня и папа, и мама, все перекинулись в мир иной. – И глаз на меня выставил, а из глаза слеза крупная, как виноградина, покатилась. Виноград есть, «дамские пальчики», вот такая вот продолговатая слеза из глаза пролилась, причём одна.

Удивительный он человек, Михаил Илларионович. Но, вижу, нервы у него расстроены, надо как-то ему настроение поднимать. Говорю:

– Михаил Илларионович, а вы знаете, чем сирота отличается от портсигара?

– Откуда ж нам, неучам, такое знать? – И вторую слезу пускает.

Она у него по щеке, по одежде и в голенище сапога закатилась.

«Вот ведь интересный, – думаю, – человек, этот Кутузов. Он же и Голенищев. Может, потому и Голенищев, что слезу умеет в голенище пускать».

– А тем, – говорю, – отличается портсигар от сироты, что портсигар без папирос, а сирота и без папи рос, и без мами рос.

Что с ним было! Он так хохотать начал, видно, чисто нервное.

Ну, напсиховался и, значит, вразнос. Хохочет, умирает со смеху, просто истерика какая-то, и слёзы льются, причём круглые. Вот, когда с горя, продолговатые были, а когда от смеха – круглые, прямо как шарики прозрачные. И тоже все в голенище скатываются. Но уже много этих слёз. Я ещё подумал, как бы он ноги-то не промочил и не простудился.

А он отсмеялся, говорит:

– Ну, насмешил ты меня, а дело-то всё равно делать надо. Никуда не денешься. Что завтра на совете говорить?

– А вы, – говорю, – батюшка Михаил Илларионович, сидите там тихо и не вылезайте поперёд всех.

Пусть они выскажутся, а вы делайте вид, что дремлете.

– Как так дремлю?

– А так, свой единственный глазик прикройте и посапывайте. Пусть они говорят.

– Ну, и что?

– А ничего. Вы же знаете, на всё воля Божья, верно?

– Верно.

– Значит, что бы вы ни сказали, что бы ни придумали – решать-то не вам.

– А кому? Царю, что ли?

– Да, – говорю, – Царю, но Небесному.

А там, батюшка Илларионыч, будь что будет.

– И то правда, – сказал Михаил Кутузов, – не зря я тебя позвал, всегда верный совет дашь.

И вот начался на другой день совет. Меня там, конечно, не было. Кто ж меня, штатского, на совет секретный пустит? Я ведь и разболтать могу. Я такой. А после совета призывает меня Михаил Илларионович к себе.

– Ну, как, – говорю, – прошло?

– Прошло-то вроде неплохо, – как-то нерадостно говорит Кутузов.