Духи пустыни

Адриан подумал о том, что в его присутствии девушка никогда не смеялась. Она становилась похожей на напряжённую тетиву лука. Держалась обособленно и осторожно. Боялась смотреть ему в глаза и при первой возможности старалась уйти. Если смотрела на него, то в глазах чаще отражался страх, словно перед ней стоял волк, готовый разорвать её. Но в те минуты Адриану хотелось расплести её кудрявые волосы так, чтобы они снова напоминали ему нимб над головой. Ему хотелось зарыться в них лицом, вдыхая тонкий лимонный аромат.

– Я стану великим воином, – донёсся до него голос оруженосца. – Сейчас я учусь чистить сталь и ухаживать за боевым конём мессира, но когда-нибудь смогу сражаться вместе с ним на поле боя!

– С таким настроем ты точно этого добьёшься, – произнесла Мелина. – Сейчас тебе нужно добросовестно выполнять свои обязанности, чтобы мессир был доволен тобой.

– Он никогда не доволен, – буркнул подросток.

– Так создаётся дисциплина, – заметил Филипп. – В бою нет ни жалости, ни сочувствия. Никаких христианских добродетелей! Я уверен, Адриан сделает из тебя настоящего воина.

– Если так, то я буду стараться, – заверил Артак. – Но теперь я должен идти в конюшню, чтобы проверить, осталась ли там вода, ведь завтра мессир едет на осмотр окрестностей.

– Тогда беги, – сказала Мелина. В свете факела Адриан видел её улыбку.

Когда подросток ушёл, она повернулась к Филиппу и некоторое время молчала. Над её головой, вдоль крепостной стены виднелись силуэты стражников, совершавших очередной обход.

– Знаете, Филипп, а ведь он гордится своей работой, – произнесла она, и в её голосе послышалась радость.

– Конечно. Любой житель деревни почтёт за честь работать в крепости. Здесь он под большей защитой, чем на равнине. Но Адриан берёт далеко не всех, Мелина. Его больше интересуют воины, а не слуги или рабы.

– Понятно, почему она кажется мне столь мрачной, несмотря на такое количество огней.

– А кем была твоя мать, Мелина? Была ли она рабыней?

– Нет, мессир. Она была свободной женщиной, но из обедневшей семьи. После её смерти нас с сестрой продали в шёлковый дом. Мне было двенадцать, а Медее – всего четыре.

– И с тех пор ты занималась шёлком?

– Да.