Комиссар Хольмг. Вархаммер 40 000

 – Процедил Руфус сквозь щербатый рот, и, изо всех сил, ударил бригадира по лицу…

…Сотис, а точнее тот бесформенный кусок мяса, в который он превратился, больше не шевелился, не подавая признаки жизни. Руфус занес руку для очередного удара и остановился, внезапно осознав, что последние несколько минут, он наносил удары по безжизненному телу. Тогда, он поднялся с колен и провел ладонью по своему лицу, размазывая по нему кровь.

– Ну, хоть поживем напоследок по-человечески. – Внезапно, Руфус широко улыбнулся, демонстрируя оскал своих неровных зубов.

Иранда содрогнулась при виде его раскрасневшегося, с кровавыми разводами лица, и, с побелевшим, теперь, казавшимся еще более уродливым, шрамом. С ужасом, Иранда подумала, что было время, когда Руфус ей, даже, нравился. Сильный и своенравный. Но сейчас, после всего случившегося, она испытывала к огромному, напоминающему огрина рабочему, только отвращение и страх.

– Что скажете, братцы, поживем? – Руфус, под слабый, зарождающийся гул толпы, перерастающий в согласные, одобрительные возгласы, шагнул к Иранде.

Она задрожала, пронизанная холодом, родившимся где-то внутри нее, и охватившим все ее естество за долю секунды. Завороженная нереальностью происходящего, в которое она отчаянно не хотела верить, Иранда смотрела, как медленно поднимается большая, изрисованная татуировками, рука Руфуса, и приближается к ее побледневшему от страха, лицу.

– Правда? – Он взял ее грязными, пахнущими прогоркшим маслом пальцами, за подбородок.

Иранда почувствовала себя загнанной в ловушку. Удерживаемая его руками, больше похожими на железные тиски, она озиралась по сторонам, в поисках поддержки, и не находя ее. Ее взгляд, затравленный и мечущийся, натыкалась на грубые лица, исполненные злобой, безразличием, похотью и животным страхом.

– Ты ведь скрасишь наши последние часы, перед тем, как мы начнем убивать друг друга, понукаемые голодом, отчаянием и удушьем? Иран-да?

– Император защищает.

– Император защищает. – Руфус хищно оскалился, и вдруг, грубо, разбрызгивая изо рта слюну, рассмеялся. – Защищает верных своих, и преданных своих. А на нас, он мочится! Со своего золотого, невъебенного такого, трона, мочится! Уж поверь, ему нет дела, ни до одного из нас.

– Подружкой твоей, мы тоже займемся.