Пять минут до расплаты

Квартира, в которую его пригласили, была точной копией квартиры Зеленского. Отличие состояло в том, что она не блистала слащавым лоском евроремонта, а несла на себе печать той эпохи, в которой жили люди, чьи имена были высечены на табличках на фасаде этого дома.

Тяжелые шторы, скрывающие двери и окна, обои с потускневшей и едва различимой позолотой, потемневшая мебель и лепные, в паутине трещин, потолки навевали грусть. И без сомнения, в гостиной стоит такой же старый роскошный рояль, как и в квартире двумя этажами выше, а дубовый паркет неровно стерт у самого порога.

Гуров завез кресло со старушкой в столовую и поставил у овального дубового стола. Он мельком глянул в окно с низким подоконником. Оно выходило во двор, и, похоже, именно в него смотрела пожилая женщина, когда они встретились взглядами.

– Присаживайтесь, пожалуйста, Лев Иванович. Я правильно запомнила ваше имя? – уточнила дама и представилась сама: – Меня зовут Надеждой Сергеевной. Простите, Бога ради, что я не пригласила вас в гостиную. Там высокая ступенька, и с моим средством передвижения могут возникнуть определенные сложности.

– Ничего страшного, – улыбнулся Гуров. – Мне менее всего важен этикет, а более – результат.

– У вас, вероятно, есть какие-то вопросы ко мне? – спросила старушка.

– Да, Надежда Сергеевна. Мне хотелось бы узнать кое-что о вашем соседе с четвертого этажа Тимофее Зеленском, – сказал Гуров.

– Я так и думала. Вас встречала Танечка и еще этот молодой человек, который иногда, правда весьма и весьма редко, наезжал к господину Зеленскому. И вы все вместе поднялись наверх. С Тимофеем Олеговичем – я, кажется, не ошиблась с отчеством, – что-то случилось? – спросила пожилая дама и внимательно взглянула на собеседника.

– Да, случилось, – несколько замялся Гуров, но, решив не скрывать правды, признался: – Олег Тимофеевич погиб. И мне поручено расследовать его гибель. Разрешите не вдаваться в подробности.

– Да, конечно. Я все понимаю – тайна следствия. И меня вы не хотите волновать, а точнее – травмировать старческую психику, – сказала пожилая дама, и тонкая скептическая улыбка тронула бесцветные губы. – Не беспокойтесь, меня уже трудно чем-то расстроить или удивить.