Моя панацея

Отпрянув на шаг, жду, когда дверь распахнётся. Кто бы это ни был, меня возможно услышали. Мне возможно помогут. А я помогу ребёнку.

Это утопия, понимаю, но сейчас я – не я. Комок нервов, сгусток энергии. Во мне проснулись какие-то глубинные инстинкты, но я слишком хорошо знаю, как бывает плохо детям взаперти.

– Егор, – выдыхаю, а он напряжённо вчитывается в мою артикуляцию и, слабо улыбнувшись, кивает.

Знаками спрашивает:

“Подумала?”

Господи, он всё ещё о той записке? Настырный какой, исполнительный. Да не хочу я ничего для себя! Неужели сразу было неясно?

Я качаю головой и показываю:

“Ребёнок плачет”.

Егор хмурится, потирает пальцами подбородок. Конечно же, он глухой, он не может слышать рыданий, но я-то здесь, у меня со слухом всё в порядке. А ещё слишком мягкое сердце. Оно меня когда-нибудь погубит – так говорила моя тётка. Но я не жалуюсь. Быть доброй и сострадательной привычно, хоть в наше время и глупо. Наверное?

“Извини”, – показываю жестами и, обогнув не слишком массивную фигуру Егора, даю стрекача.

Пока Егор не очнулся, пока он растерян и открыта дверь. Я должна попытаться понять, что происходит в этом странном доме, ставшем, возможно, тюрьмой не только для меня.

В коридоре, помимо моей, ещё несколько дверей. Прислушиваюсь к звукам и хочу понять, из какой именно доносится плач.

Справа лестница, мне нужно туда. Не знаю, где силы беру. Несусь вперёд, перемахиваю через две ступеньки разом, пока не оказываюсь на втором этаже. Снова вправо, и теперь к плачу добавляется детский голос: “Папу, позови папу.

Всё это на какой-то жалобной ноте. Щедро приправлено всхлипами, истеричными вскриками, чьим-то бормотанием. Теперь в дополнении я слышу женский голос, а судя по словам мальчика, его действительно могут удерживать тут в заложниках. Он же зовёт папу.

Боже мой, куда я попала? Во что вляпалась?

Я всё-таки нахожу нужную дверь. Плечом толкаю её. А когда попадаю в комнату, замечаю маленького мальчика в белой пижамке.

Мальчик смотрит на меня распухшими от слёз глазёнками и трёт мокрые щёчки пухлыми кулачками. Такой маленький, жуть какой худенький. Хорошенький. Несчастный.

Мы смотрим друг на друга не дольше секунды, и после мальчик икает. То ли испуганно, то ли в последствии истерики. Улыбаюсь ему широко, хочу ободрить, поддержать.