Мышь и кошка

Так не бывает – спасением. И баба Тося, шевельнувшись, повернулась всем корпусом, вытаращилась. Повод новых сплетен, свежих, с хрусткой корочкой, обжигающих пальцы, на блюдечке! Верка рванула. Жора за спиной что-то вякнул. Возмущенный, обиженный и оскорблённый мучитель: жертва убежала, как посмела… Фургон замедлил ход, притёрся к тротуару и остановился. Верка, скользнув мимо облезлой скамейки, не видела продолжения – качнула подъездную дверь, быстро шмыгнула. Доставка кому-нибудь. Из мебельного магазина.

В подъезде пахло хлоркой.

Манерная Аллочка сморщила нос. Показательно. «Где ты, а где я», – читалось в гримасе на круглом холёном лице. Или, вариантом: «Бхм, снова эта, в обносках». «Дочь пьянчужки, – Верка протиснулась боком. – Тощая уродливая мышь». Она прекрасно знала мысли Аллочки.

– По ногам, как по бульвару, – бросила Аллочка.

Ложь: Верка даже не задела край её кожаной бежевой сумки.

Аллочка достала из почтового ящика квитанции. Завитые крашеные кудри всегда напоминали Верке макароны.

Верка поднималась по серой лестнице молча.

Запищал домофон, загудел мужской бас: вошли грузчики. Они действительно, подперев домофонную дверь, отчего по ногам потянуло прохладой, стали заносить в подъезд нечто крупногабаритное. Аллочка обозначила недовольство опять: до Верки долетело эхом «Аккуратнее!». Придавите её там шкафом, что ли… Потом возник другой голос. Незнакомый, женский.

– Тридцать третья. Поеду вперёд.

Верка замерла, не донеся до следующей ступени ногу.

Пал Палыч был хорошим. Безобидным, тихим. Он собирал ненужные соседям бумажные буклеты и газеты, таскал связками старые грязные книги, найденные, очевидно, там, куда отсылал Верку Жора, здоровался с дворовыми кошками и жал лапы псам. Сын Пал Палыча, мрачный здоровый бугай, имел некий строительный бизнес, но навещал отца редко.

Пал Палыч с тех пор ведь, кажется, во дворе не прогуливался, не мелькал.

Лифт загудел. Верка очнулась и припустила по лестнице. Она не очень-то хотела видеть подтверждение догадки, не слишком желала, чтобы смутная, только что крошечной искрой возникшая жалость расширилась и захватила её: Пал Палыч никогда не говорил обидных слов, не унижал и не насмешничал.