Идущие. Книга I

Я видел всякие проявления идиотизма, но это…

Курт с улыбкой помахал ему выпачканной в краске кисточкой. Статуя тоже улыбалась – широко, по-клоунски, с аляповатым румянцем на белых щеках.

– На кой чёрт? – спросил Прайм.

При нижестоящих он никогда не ругался на двери. Возможно, это было одним из тех редких суеверий, которых несуеверный Прайм всё же придерживался, а, возможно, просто воспитанностью. Курт так и не понял за всё это время, почему свойственное Идущим уважение к своей природе проявляется так причудливо – в ругани.

– А я мог бы спросить, почему вы, господин заместитель, бродите тут по ночам воскресенья. Но не спрашиваю. Уважаю, как видите, право на личную жизнь и досуг…

– Кому ночь, кому утро. Вымыл, слез, убрался с глаз моих. Живо.

– Точно, вы же ранняя пташка. И трудоголик. А ещё любите кофе, а ведь это очень вредно – кофеин. Давайте с одного раза угадаю, отчего у вас бессонница, а?

Ричард Прайм не ответил, только бережно отложил папки, которые держал в руках, на постамент.

– Нарушение прав о свободе творчества, – жалобно заметил он, но шепотом, чтобы не огрести ещё больше.

За ноги его потянули с такой неумолимой жестокостью, что стало ясно: Гроза и Ужас не проникся.

Дверь была из тех, которых называют «снулые». Неактивная, отключенная, но на кое-что всё ещё годная, потому что, когда Лучик провела рукой по облупившимся лохмотьям синей краски, тихо и бесцветно запульсировала. При желании тут легко закрепился бы новый порог – а вот определить, куда дверь раньше вела, можно было теперь, только обратившись к базе.

– Закрыта прачечная-то, – охотно поделилась старушка в ярко-фиолетовом шарфе и с тачкой на колесиках.

– Спасибо, – поблагодарила Лучик.

Но эманации остались – обманчиво мягкие на кончиках пальцев, влажные, земляные, зелёные. Что-то от дождливых и тёплых лесов, где растительность стремится, закрывая свет, к небу. Где много грязи, лягушек и змей, а ещё лиан и разноцветных попугаев.