Первая мишень

Но даже в этом случае бумажную волокиту никто не отменял. Вот и приходилось двум лучшим московским сыщикам, сидя в душном кабинете, приводить в порядок уголовные дела, расследование которых было недавно закончено.

Министерство требовало от Орлова сводку по преступлениям за прошедший месяц. Прокуратура рыла копытами землю, настаивая на скорейшей передаче дел, а отдуваться за все приходилось сыскарям, ненавидевшим все формы отчетности, кроме устного доклада генералу о раскрытии преступления.

Крячко лениво перелистал материалы дела, которое закончил накануне.

Рассеянно пробегая глазами исписанные листы бумаги, он то и дело бросал косые взгляды на Гурова, корпевшего над отчетом. Так продолжалось несколько минут, пока какой-то из протоколов не привлек к себе более пристального внимания сыщика. Крячко прочитал исписанные корявым почерком строчки и рассмеялся.

– Ты только послушай, Лева, что участковый в рапорте пишет, – Гуров оторвался от написания отчета и посмотрел на Станислава. – «Обнаруженная мною кошка оказалась собакой.

Из чего я заключил, что ошибся адресом». Каково?!

– Бывает и хуже, – буркнул Гуров и вновь уткнулся носом в документы.

– Да, бывает, – вздохнув, согласился Станислав. – Например, с твоим чувством юмора.

Полковник посмотрел на друга, покачал головой и ничего не ответил. Бумажная волокита всегда раздражала Гурова. Может быть, именно из-за нее сыщик постоянно отказывался от повышения, не желая расставаться с оперативной работой.

Орлов не раз укорял его за это. Генерал пытался доказать Гурову, что он уже не мальчик и долго по подворотням бегать не сможет.

И что кабинетная работа приносит ничуть не меньше пользы, чем труд оперативника, но Гуров оставался глух к этим уговорам. И когда генерал спрашивал у него, что будет, когда Гуров физически не сможет выполнять оперативно-розыскные работы, сыщик неизменно отвечал:

– Вот тогда и думать будем. А пока не буду размахивать шашкой, мы еще поборемся.

Впрочем, нелюбовь к бумагомарательству и подковерным интригам была отнюдь не единственной чертой в характере Гурова, не позволявшей ему до сих пор дослужиться до генерала.

Упрямство и своенравие сыщика уже давно стали притчей во языцех. Гуров плевал на любые инструкции и всегда поступал только так, как считал нужным. При этом почти не заботился о том, как его поступки скажутся на окружающих. Многие в главке и в министерстве недолюбливали его за это. Но даже самые злейшие враги Гурова были вынуждены признать, что он лучший.