Хрупкий рай

Душа конечно у него была, но вот сердце было каменным льдом. Все люди привыкли считать это чем-то живым, для него же оно было лишь куском мяса, мышцей, которая всего лишь перегоняла кровь в организме и насыщала другие органы. То равнодушие, с которым он жил по отношению к людям восхищало и ужасало одновременно. На него не действовали ни крики, ни слёзы, ни мольбы. Он всегда принимал решения и действовал исключительно на выгодных для него условиях. Люди, которые с ним общались по деловым вопросам, поражались тому, с какой хищной грацией он управлял делами, и тому, как он мягко обращался с женой и дочерьми на приемах и торжествах.

В такой глубокой задумчивости его застала Оливия в беседке.

– Где мама?

Людовик молчал, а потом спокойно ответил:

– Я не знаю где она. Мы немного поругались, и я думал, что она пойдет следом за мной, но когда дошел до дома, понял, что ее нет. Вернулся сюда, но здесь ее уже не было.

– Что значит, ее уже не было? И где она?

– Я не знаю, думаю где-то недалеко, по меньшей мере, она точно не исчезла.

Оливия была расстроена таким отношением отца к матери и хотела, чтобы они ее нашли

– Папа! – Оливия строго посмотрела на отца, – ты что не беспокоишься о том что с мамой?

– Она цела и невредима, а ты слишком драматизируешь. Пойдем в дом, наверно она уже дома и ждет нас.

– Ты в этом уверен? – подозрительным тоном спросила дочь отца.

– Да уверен, она переутомилась, ей разговор дался нелегко.

Все эти слова отца и очевидное равнодушие задели Оливию. В глазах стояли слезы, и она шепотом повторяла одну и ту же фразу:

– Как ты можешь быть таким равнодушным?

Спустя минуту ее охватила ярость, перемешанная с жалостью к матери и она начала орать:

– Как можно быть таким равнодушным?! – воздух сотрясался под её криком, разрывая отцу душу, задевая его за живое, жившее в глубине его холодного сердца. Он сделал усилие над собой и обнял дочь.

– Ну не плачь, мама найдется, пойдем в дом.

Оливия убрала его руки от себя, и, посмотрев, на него сказала:

– Как всегда да, всё будет хорошо? У тебя ведь по-другому не бывает.

– Да ты права, – Людовик оставил дочь в беседке, а сам быстрыми шагами отправился в сторону дома. От злости у него стучало в висках, его злило, что Оливия, которая много лет не знала материнской любви, защищала её так яростно.