Пленница олигарха

Зоя осталась у меня, и я заменил ей отца.

– Сколько же ей лет? – спросила я, с трудом представляя Зою Валерьевну девчонкой.

– Сейчас, пожалуй, около сорока. Тогда ей было чуть больше двадцати, но она была такой худой, такой глуповатой, что больше семнадцати ей бы никто не дал. Ее собственный отец трахал их с сестрой после смерти матери, я позаботился о том, чтобы его пристроили в психушку, а не сгноили на нарах, сама Зоя попросила меня об этом. Уже тогда в городе у меня был авторитет. А Зоя постепенно превратилась из любовницы в верную прислугу.

Я слушала Эдуарда и представляла себе, как он занимается сексом с Зоей. Тогда он был моложе, она тоже… Наверняка, она ловила истинный кайф, отдаваясь Эдуарду на этой же кровати, на которой лежали сейчас мы с ним.

Словно прочитав мои мысли, Эдуард сказал:

– Не переживай, мы делали это на другой кровати. Столько лет прошло! И тебе, наверняка, безумно интересно узнать, сколько девчонок тут было до тебя?

Конечно, интересно! Но я боялась узнать правду, которая могла оказаться слишком горькой для меня.

– Нет, я не хочу этого знать.

Эдуард снова усмехнулся и встал с кровати, одеваясь:

– Поверь мне, ни одна из моих женщин, которые жили здесь до тебя, не пожалели об этом. Многих пришлось ломать, принуждать и смотреть на гордо поднятые подбородки. Но каждая, в конце концов, молила меня разрешить им остаться рядом со мной. Каким бы противным я ни был, я все равно оставался в их глазах самым желанным.

Я ничего не ответила, отвернувшись от Эдуарда.

– Вот он, этот пресловутый поднятый вверх подбородок, – засмеялся он, – Любишь меня, хочешь и очень ждешь. И в один прекрасный день, когда я оставлю дверь комнаты открытой, ты ни за что не уйдешь от меня, потому что ты приросла ко мне.

Он вышел, закрыв дверь на ключ. Я сидела на кровати и обдумывала его слова. Да, я полюбила его, да я приросла к нему и была готова вытерпеть все, только бы он оставил меня рядом.

На следующий день, когда Зоя принесла мне завтрак, я смотрела на нее другими глазами. Теперь она казалась мне соперницей, и, хотя глупо было так думать о несчастной прислуге, в моих глазах она стала врагом номер один.