Пленница олигарха

Когда мать была трезвой, она была особенно злой, а когда напивалась, становилась добрей до тех пор, пока не впадала в отключку.

Разумеется, в тот день ни в какой парк аттракционов мы не пошли, а пошли домой, а мать со своим ухажером по пути зашли в гастроном и купили бутылку водки и две банки шпротов.

Дома меня поставили в угол, и я так стояла до самой темноты, не смея сдвинуться с места. Мать пила на кухне со своим новым другом, громко хохоча, потом она долго стонала на кухне, а дядя Витя пыхтел, и к этому я тоже привыкла.

Я слушала это почти ежедневно, только вместо дяди Вити был то дядя Славик, то дядя Жора, а то и вообще соседский парень, купивший по просьбе матери бутылку пива для опохмела.

Таким было мое детство, и я пыталась найти радостные моменты во всем: в куклах, которых мне дарили мамины приятели, в походах в парк, редких, но запоминающихся, в поездках к бабушке в деревню, где я гуляла целый день и никто не лупил меня ремнем.

В остальное время я была в вечном стрессе: настроение матери менялось чаще, чем номера на проезжавших за окном машинах, ее хахали менялись реже, но они все имели свои особенные привычки, к которым мне приходилось приспосабливаться и мириться с ними, не переча матери.

Мать в каждом видела потенциального нового мужа, хотя замужем официально не была никогда: меня она родила от женатого хозяина универмага в надежде, что тот бросит свою тогдашнюю жену и женится на ней. Вместо этого, он уехал в другой город, забрав свое семейство и умер там от инфаркта, застуканный собственной женой на очередной товароведше.

Так я осталась наполовину сиротой, которая ни разу в жизни не видела собственного отца вживую. Зато мать я видела ежедневно, и чаще всего она была в невменяемом состоянии. С тех пор как ее бросил мой отец, выгнав и с работы, и из своей жизни, она начала пить и менять мужчин как перчатки.

Я жила в мире, пропитанном злостью и ненавистью ко мне. Пока я была еще зародышем, я была для матери билетом в светлое будущее, а после рождения превратилась в тяжкую обузу, которую она была вынуждена тащить вот уже на протяжении восемнадцати лет.

Ежедневно я выслушивала от нее тирады о том, что сломала ее молодость, не дав возможность устроить личную жизнь, ведь кому она нужна с ребенком на руках.

И каждый день во мне крепла уверенность в том, что я – никчемная, ненужная часть ее жизни, которую она бы давно вырезала как нарыв и ушла с головой в свой самый длинный в жизни запой.