Предчувствие 2. Проклятие

 – И кто её тянет за язык только, но удовольствие наблюдать замешательство матери ни с чем несравнимо. – Неужели в кои-то веки решилась порвать с ним?

Майя тянет улыбку, получается вымученная ухмылка. Она подтаскивает стул от соседнего столика, ставит спинкой вперёд, оседлав его, скрещивает руки перед собой и продолжает ухмыляться. А у Инес кровь от лица отхлынула, в гроб и то румянее кладут. Она обессиленно оседает на своё место и поднимает взгляд на эту Наоми, или, как там её, Ноэ, просящий такой, замученный. Сбоку раздаётся смешок, привлекая Майю к проклятой незнакомке – та впервые с её прихода проявляет признаки жизни.

Ноэ тянется к пачке сигарет на столе, обхватывает губами одну прямо из упаковки, вытягивает, подносит зажигалку, прикуривает… В этот момент Майя чётко решает для себя: никогда больше не курить. Просто потому что у Ноэ это выходит так… Так сексуально, естественно, кажется, что сигарета – продолжение её губ, и эти глаза, препарирующие душу сквозь толщу дыма. Нет, определённо, больше никогда.

Её гипнотизируют, её увлекают, затягивают в самые глубины, вытаскивают наружу все тайны. Вот она – Майя Янковская – открытая книга перед до дрожи, до мурашек странной женщиной. Она всегда считала себя уникальной, но – чёрт побери! – что не так с этой Наоми?!

Майя отводит глаза, лишь бы не смотреть на Ноэ, но её тяжёлый взгляд давит на тонкие плечи, да так, что приходится стиснуть зубы и молчать. Сохранять тишину и хотя бы видимость покоя, пока не прекратит, но вместо этого Ноэ решает добить её, заговорив:

– Покажи.

– Что показать? – Майя сглатывает, не желая вновь пересекаться лицом к лицу.

– Метку свою покажи, – терпеливо поясняет Ноэ, и это требование доводит до кипения в считанные секунды. Загнанный дикий зверь исчезает, на его месте снова нахальный и раскрепощённый подросток.

– А начерта? – Она поднимает голову, но старается сфокусироваться на стенке за головой Наоми.

– Майя! – Дёргается Инес, возмущённая поведением дочки.

– Что? – Та хмыкает, пожимая плечами.

Инес едва не задыхается, уже краснея, сжимает пальцами край стола и почти незаметно подрагивает.

– Не смей выражаться, тем более на людях.

Майя уже намеревается вновь послать сердобольного родителя, когда их препирательства прерывает всё тот же ледяной голос:

– Жить хочешь? Нормально жить, а не пускающей слюни дебилкой в закрытой палате для особо буйных?

– Какая мерзость. – Всё, что получается ответить.