Крайние меры

Увы, ничего хорошего я там не вижу. Валерий, сколько налички в сейфе?

– Около десяти штук в баксах и тысяч тридцать «деревом».

– Мы должны расплатиться с тремя бригадами, провести расчет с «субчиками». – Белоед грустно улыбнулся. – После чего распродать все офисное оборудование и разбежаться в разные стороны. На это нам достаточно недели, много – двух. Денег на зарплату мне и вам уже не хватит, не обессудьте.

– Субподрядчики могли бы подождать, – недовольно возразил Бояновский. – Войти в наше тяжелое положение.

– Чего, интересно, подождать?! – прорвало председателя. Степан Владимирович даже лицом потемнел. – Пока нас с Сашей не упекут в кутузку? А это может случиться хоть завтра. Следствие по делу о происшествии в Бибиреве почти закончено. Дело вот-вот передадут в суд, а нам денег даже на приличную взятку не наскрести. Это еще великое счастье, что обошлось без трупов! Счастье, что я сумел отмазать Ивана! По данным следствия, раствор в Бибиреве месили не один хотя бы к четырем, а как бы не один к семи! Чистый песочек получается! А куда же подевался цемент? Значит, украли? Но ведь и красть надо с умом, а не пятьдесят процентов.

На одном песочке раствор не держит, это не куличики на детской площадке лепить!

– Я цемента не крал, – мрачно, стиснув зубы, заявил Погняновский. – И работяги не крали. Еще большой вопрос, насколько добросовестно и объективно они провели экспертизу! За строительство объекта на Череповецкой улице отвечал лично я. Хоть я благодарен вам за то, что вы спасли меня от тюрьмы, но эти ваши намеки…

Степан Владимирович только рукой махнул…

А затем Белоед вспомнил тот кошмарный июньский день во всех деталях.

Разве такое забудешь!

…Обширный антициклон, громадная масса перегретого воздуха неподвижно нависла над Подмосковьем с начала второй декады июня.

Столица колыхалась в дрожащем знойном мареве, поднимающемся над раскаленным асфальтом. Асфальт размягчился: каблучки женских босоножек оставляли в нем заметные ямки.

Запыленные листья безвольно поникли, они свисали с прибитых зноем деревьев тусклыми серо-зелеными тряпочками, а некоторые уже начали сворачиваться по краям в ржавые сухие трубки. Тридцать восемь в тени вторую неделю – это, как хотите, перебор! Даже неугомонные московские воробьи прекратили свои свары, куда-то попрятались. Облезлые бродячие шавки неподвижно, словно дохлые, валялись в затененных углах московских дворов. У них не осталось сил даже блох выкусывать.