Далёкое близкое

«Родина у человека одна», – подытоживая наши беседы, задумчиво говорил наш скупой на слова отец, а развивать мысль дальше должны были мы сами. Мы не только делали выводы, но и возводили их в ранг постулатов. Тем более, что были и наглядные примеры для этого.

Помнится, как через несколько лет после окончания войны на нашей улице появился человек, вернувшийся из заключения за сотрудничество с фашистами. Соседи встретили его единодушным презрением. Он пробовал что – то объяснять каждому, оправдываться и даже выказывать недовольство.

Однажды пришел и к моему отцу:

– Николай Викторович, ты почему со мной не здороваешься? Я что, не человек, что ли?

– Не хочу, вот и не здороваюсь. С такими, как ты, здороваться никогда не буду.

– Я за это срок отбыл. Искупил вину. Думаешь, легко столько лет в лагере оттрубить?

– А что мне думать? Я Родине не изменял.

– Если бы твоих родителей власть погубила, то ты защищал бы эту власть?

– А Родина в чём виновата, простые люди в чём? – повысив голос, резко ответил папа и силой вытолкал непрошеного гостя за порог.

Тогда впервые мы поняли, что наш отец может быть и таким. И таким принимали его с ещё большей радостью и любовью.

И всё – таки в детстве, при всей любви к своим родителям мне, как старшей из сестёр, некоторые поступки отца и матери были не только не понятны, но и вызывали недоумение. Поводы для этого были. Вспоминается, как в день смерти Сталина, убитая горем, пришла

я в свой дом, ожидая, что родители тяжело переживают трагическое известие.

Открыв дверь, увидела, что отец с матерью спокойно, как будто бы ничего не случилась, разговаривают. Меня это несколько обескуражило. С дрожью в голосе спросила:

– А вы знаете, что товарищ Сталин умер?

– Знаем, доченька, знаем, – спокойно ответил папа, а мама при этом даже не заплакала.

– А как же мы теперь будем жить?

– Трудно будет, но проживём, – переглянувшись с отцом, постаралась успокоить меня мама, – садись, покушай!

Покушай? И это всё? Понять, почему мои родители так странно повели себя в этот скорбный день, я так и не смогла.

Меня это очень расстроило, но в школе, слушая рассказы подружек, я соврала, потому что искренне считала: все должны обязательно тяжело переживать смерть человека, так заботившегося обо всех нас…

В другой раз, прочитав со всем классом рассказ о Павлике Морозове, я с восторгом поведала родителям об отважном пионере. Против ожидания, обнаружила, что ни отец, ни мать моих восторгов не разделили.