Бездна

Ещё и лыбится, гад. Даже подмигнул: мол, мы-то современные люди, понимаем, что внешний облик – всего лишь демонстрация неординарности, исключительности внутреннего я.

– Вот вы говорите, что ваше время быстротечнее нашего, – Артёма обуревало любопытство, и он выпытывал подробности не столько предметного характера (о них гости сказали: всё, как у вас, так что интереса не вызывали), сколько особенностей восприятия, ощущений, – а как вы понимаете, что оно быстрее? У меня, например, один день пролетает незаметно (вроде, только начался, а уже темнеет), другой же тянется, тянется, словно год.

Я только по часам определяю время. Так ведь ваши часы тоже бегут быстрее, и разницы не определить.

Альберта вопрос в тупик не поставил, однако карты раскрывать он не спешил. Поднял прутик, стал мелко ломать его, нагнетая интригу, а заодно сортируя в уме варианты, и, только бросив крошево в огонь, ответил:

– А очень просто. Мы бреемся реже. Вы, юноша, каждое утро трудитесь над своим лицом? А я – раз через двое суток, – он провёл ладонью по подбородку, и, не ощутив гладкости, ухмыльнулся: – Наступающее утро станет исключением.

Но это даже хорошо.

Такой простой ответ озадачил Артёма и мало внёс ясности, но быть назойливым с малознакомым человеком было равносильно наглости. Он озадаченно потёр свою щетину (брился ещё дома, до приезда, а на рыбалку – смысла не было), неопределённо протянул, опираясь рукой о бревно: «Н-да» и наткнулся на зеркальце, поднёс к лицу. Хорош! Ничего не скажешь.

Леший пенёк.

Колян злорадно оскалился:

– Любуешься? Красове?ц, одно слово!

– Иди ты! – разозлился Артём. – На себя погляди!

– И погляжу! – вырвал зеркальце, отставил подальше руку, корча рожи своему отражению. – Не Ален Делон. Но тоже ничего. Для нашей местности сойдёт.

У Стаськи похолодело внутри. Она смотрела на гостей-двойников, сидящих напротив. Какое-то неосознанное беспокойство не давало ей расслабиться, отвести глаза. А возникло оно с того момента, как она поймала на себе странный взгляд этих женщин.

Если бы они не поспешили его отвести и спрятать вспыхнувший алчный огонёк, она, может, и не придала бы ему значения. С тех пор они избегали прямо на неё смотреть, только вскользь, и от этого её тревога ещё сильнее разрасталась. А вот теперь, когда нефор кривлялся перед зеркалом, с тем же самым хищным выражением на него смотрел художник. Женщины же опустили глаза в землю, но довольно улыбались.