Дорогая Эмми Блю

Перешёптываясь, мы на цыпочках прошли в огромную, тускло освещённую кухню, как подростки, которые вернулись домой слишком поздно. Сварили кофе, стараясь не шуршать пакетами печенья, найденными в шкафу.

Ссутулившись над гладким чёрным мрамором обеденной стойки, я смотрела, как его волосы растрепались от дождя, щеки покраснели от холода, смотрела, как он пил и ел, смотрела на его серые глаза и золотые ресницы, на веснушки на его носу и щеках, и внезапно ощутила это чувство. Это притяжение. Это тошнотворное напряжение в животе, будто волнение, возбуждение и страх – все слилось в один шипящий, горящий шар в моем кишечнике.

Он улыбнулся мне. Его бледно-голубая рубашка была вся в пятнах дождя. – Где ты, Эмми Блю?

– Нигде, – я сглотнула. Мёртвая тишина дома давила на меня, побуждая признаться.

– Ты уверена?

Я вновь кивнула и сказала, прижав пальцы к тёплому фарфору кружки:

– Эта речь… и то, как расплакалась жена Патриса… я думаю о них.

Лукас поставил кружку, положил руки на стойку. Серебряные часы на его запястье постукивали по мрамору.

– Очень трогательно. Ты про историю о том, как они встретились?

– Да, – ответила я. – Они ведь знали друг друга с детства, но им понадобилось двадцать лет, чтобы разглядеть друг друга.

– Удивительно, – Лукас улыбнулся, свет отражался в его глазах. – И два брака. Ты только представь. Ты встретил человека, который создан для тебя, уже в двенадцать лет, но ещё двадцать ушло, чтобы это понять. Довольно грустно.

– Но любовь стоит того, чтобы ждать.

Он кивнул, глядя на меня. И в этот самый момент, впервые за всё время нашей дружбы, за всё то время, что мы спали бок о бок и передавали друг другу полотенца сквозь приоткрытую дверь ванной, время, когда он, не смущаясь, знакомил меня со своими девушками, я ощутила, что нахожусь к нему слишком близко, и это невыносимо.

Семь недель спустя я встретила Адама, своего первого «настоящего» молодого человека, а ещё через три недели Лукас стал встречаться с коллегой по работе. Это были его первые отношения в том году, и я восприняла их с облегчением. Это была прекрасная причина ничего не говорить.