Дочь дыма и костей

У него были добрые карие глаза и шелковистые усы, которые он то и дело усердно разглаживал, как птица перышки. В лавку он являлся лично и решал вопросы с Бримстоуном за рабочим столом, но Изил не походил на других торговцев. Его приход всегда напоминал дружеский визит. Он любезничал с Иссой, баловал ее маленькими подарками – вырезанными из бобовых зерен змейками, жадеитовыми сережками, миндалем. Кэроу он дарил кукол, а однажды принес для них игрушечный чайный сервиз из серебра. Не забывал и про Бримстоуна: невзначай оставлял на его столе то плитку шоколада, то баночку меда.

Все это происходило до того, как его искорежило и скрутило под тяжестью ужасного выбора, который он сделал по собственной воле. С тех пор в лавку его не приглашали, и Кэроу встречалась с ним здесь.

При виде Изила у Кэроу сжалось сердце. Его согнуло вдвое, и лишь сучковатый посох из оливкового дерева не давал ему удариться лицом о землю. Синяки под ввалившимися глазами, вставные зубы, редкие замусоленные усы – у любого прохожего он вызывал сострадание.

Его лицо просветлело.

– Вы только посмотрите, кто здесь! Красавица дочь Продавца желаний, милая посланница! Пришла угостить несчастного старика чашкой чаю?

– Привет, Изил! Чашка чаю – что может быть лучше? – отозвалась Кэроу и повела его в кафе, где они обычно встречались.

– Дорогая моя, разве уже прошел месяц? Кажется, я совсем запамятовал о нашей встрече.

– О нет, ты не запамятовал. Просто я пришла раньше.

– Ах, встретиться с тобой всегда приятно, но боюсь, для старого дьявола у меня найдется немного.

– Но хотя бы что-то есть?

– Совсем чуть-чуть.

В отличие от большинства других поставщиков, Изил не занимался охотой и не совершал убийств. Он вообще никого не убивал. Раньше он работал врачом в зонах боевых действий и имел доступ к телам погибших, чьих зубов никто не хватится.

– А ну, цыц! Веди себя как следует, тогда посмотрим, – внезапно рявкнул он.

Кэроу знала, он обращается не к ней, и тактично сделала вид, что ничего не слышала.

Они подошли к кафе. Когда Изил уселся, стул под ним накренился и заскрипел, ножки подогнулись, словно под тяжестью человека, весящего намного больше, чем этот истощенный старик.