Незримому Собеседнику

В этом и есть радость писательства, ведь когда говоришь, силишься изобразить сказанное, и ждешь, что слушатель поднимется вместе с тобой на волне твоих чувств и эмоций, что преобразуется в единомышленника, а, не встретив желаемого, расстраиваешься. Да и слушатель приходит за собственным интересом, и ждет его воплощения, и готов разочароваться в любую минуту, даже уйти и более не вернуться. А если он и вернется после, то не к тому твоему состоянию, а к новому, когда будешь нуждаться уже в другой близости.

А Читатель в своем праве быть собой, искать то, что ему близко, и что чуждо, он и отвечать не обязан, только задуматься, не больше. Но и этого уже безгранично много, потому что он впускает тебя в свою душу, и плутаешь там по наитию, и совершенно не ведомо, в каких тайных закоулках окажешься. И отложив не понравившееся чтиво, он, случайно обнаружив его среди хлама, может присмотреться, и вдруг найти то, что сразу не разглядел, и увлечься, и ты там будешь позапрошлогодний, а он сегодняшний, и вот только – только и сложилась ваша давно задуманная беседа.

Пишу Вам, посвящая написанное Маме и Папе, чтобы разобраться, наконец, сколько ж во мне Мамы, сколько Папы, где переплелись, и почему то, что меня в них раздражает, проявляется в нормах моего поведения, и почему я бываю не рад в них тому, чему умиляюсь в чужих людях. И что ж такое Любовь к Родителям, к Истокам, и что эта Любовь в Любви к Вам, в Любви к Миру, в Любви.

Пишу с перерывами на то и это, то днём, то ночью, чтобы уловить важность всякого момента, чтобы донести радость текущего, что тут же станет прошедшим, и всё же остаётся живой частью растущего организма, ищущего приемлемого способа развития. Смею надеяться, что мы пройдем этот путь вместе, от слова к слову, до запятой, до точки. Чтобы, в конце концов, приевшись моими изъянами, Вы с легкостью взглянули на Себя и улыбнулись своим страхам.

Возможно, по дороге к Вам мое послание пройдет через сотню рук и глаз. Не смущайтесь! Ведь самое интимное, что есть в человеке – это взгляд, а его, как ни старайся, невозможно спрятать, рожденный глубоко внутри, он не в состоянии сбежать обратно, как младенец не может вернуться во чрево матери. И даже соприкосновение ему уступает первенство, потому что следует за взглядом.