С миссией в ад

– Вот-вот!… И тогда она махнула рукой, обернулась ко мне и сказала: «Помяните, люди, слова мои. Из этого сиракузского бычка вырастет Его Величество король эшафота»…

– Врешь ты, Джорди… – вяло отнекивался дознаватель, а затем с воодушевлением проговорил:

– Зато ты был ленивым. Всегда отлынивал от работы.

– Я зачитывался книгами…

– Ха! Ха ! – выкрикнул он. – За лень твою она тебя называла «азиатским мулом».

– А она тебя била моими портками! – ввернул Ноланец.

Там, наверху, два взрослых человека, один ученый муж и узник, а другой известный в христианском мире заплечных дел мастер и тюремщик первого, забыв обо всем на свете, вспоминали свое детство.

«Люди, – думал нотарий, – будь они и преклонных лет – всегда люди».

Доменико удивлялся дознавателю. Сумрачный, холодный и тяжелый, как замшелый надгробный камень, Джузеппе звенел, что венецианское стекло – светло и распевно.

Ноланца Тополино не знал. Видел всего один раз. В той самой же комнатушке, где записывал его беседу с епископом Вазари. Тогда Ноланец, остановив взгляд на нотарии, сказал:

– Лицо твое мне знакомо.

Сказал и, устало смежив, черные от побоев, веки, кажется, что-то ворошил в своей больной памяти.

–А-а-а!– протянул он и, не открывая глаз, произнес:

– У Часовщика… Он показал тебя.

На какой-то миг Доменико померещилось, что Ноланец ему тоже знаком.

Он хотел было сказать, мол, и ваша внешность мне знакома. Но, тряхнув головой, как бы, освобождаясь от наваждения, Тополино, вместо готовой сорваться из уст его, этой нелепицы, произнес совсем другое.

– Ваше преосвященство, Ноланец бредит.

Вазари согласно кивнул и со словами епископа – «До лучших времен» – они вышли.

6.

Та бредовая реплика, оброненная узником, врезалась в память нотария.

Ноланец теперь в добром здравии. И снова он о загадочном Часовщике чьи занятные слова должны были убедить герцогиню Борджиа. «Странно все это,– думал Доменико,– хотя с головой у меня все в порядке.»

Однако, голос узника ему все же приходилось слышать. Точно слышал.