Смерть Аттилы

Смерть Аттилы

Лев Аскеров

Эпилог из научно-фантастического романа «Приговорённые»В этом очередном научно-фантастическом романе автор остался верен остросюжетной манере письма и своему необычному видению и пониманию мироздания и человека в нем.

Лев Аскеров

Смерть Аттилы

Царь Аттила умирал. По губам Великого варвара текла кровь. Он искусал их, чтобы не верещать жалким шакалом, получившим в бок стрелу. Чтобы воинство, никогда не видевшее в тяжелых глазах царя страха и не слышавшее от него стонов, не шепталось, что Великий Аттила – сын Железной скалы и Огня небесного – в последнем своем поединке со Смертью верещал, как простой смертный.

"Ах, увидеть бы ее, эту смерть. Да знать, чем берет она",– двигая каменными челюстями сетовал Аттила.

Но невидима она и неведомо ее оружие. Больше всего однако Великого воина гневило другое. Его, вождя вождей всех гуннов, и Царя, поставившего на колени других царей, она не считала себе за ровню. Даже не снисходила до того, чтобы показаться перед ним во всей стати.

– Стыдится она своей наружности, – произносит он вслух. – Червячен и мерзок ее облик.

– Смерть – не воин, повелитель. Она – судьба, – наклонившись к нему с дымящейся чашей травного отвара, говорит колдун Гунал.

– Судьба… – повторяет царь, прислушиваясь к себе, и после недолгого раздумья с горькой усмешкой замечает:

– Не везет мне на женщин.

– Этой женщине твоей завидует весь мир, повелитель.

– Она – моя, поэтому и завидуют. Чужая лучше собственной.

– Но твоя судьба царская.

– Тем более. Царственная стерва. Прелестная со стороны. Сварливая и своенравная в шатре.

Аттила скрипнул зубами. Отвар не действовал. Или действовал так, что только раздразнил его боль. Дернул за ус и озлобил. Освирепев, она кинула свою рысью лапу и когтями – по груди. Изнутри. Да по-живому. От безумной боли царь скорчился, повалился на бок, но мысль не упустил.

– Я у ней, у судьбы своей, в поводьях, – выдавил он. – Несусь, куда хочет она. А сейчас вот тянет в стойло.

Аттила попросил у колдуна крепкого макового настоя.

Мак успокоил озверевшую рысь. Одурманил. Она терзалась, но со сна. Вяло. Не так больно. Стало лучше. Несравненно лучше…

И пелена блаженной поволоки подернула стальные глаза Великого гунна…

… И простерлась перед ним родная степь. И над шелковым ковром ковыля плыло вязкое марево. И проступили сквозь него силуэты шатров отчего стойбища.