Смерть Аттилы

И видел он обезумевшую женщину, смеющуюся над пятью обезображенными телами мужчин. И были то ее сыны и муж.

И мальчика он видел с не похожими на него глазами. И плакал он навзрыд, обнимая труп отца. И не похожие на него глаза с похожими муками и скорбью смотрели в небо. И просил тот мальчик вернуть его отца…

И у пепелища одного из очагов, спаленного его воинами, он видел живой скелет девочки, умирающей от голода. И проехал он мимо нее. И, не спросясь хозяина своего – сына Железной скалы и Огня небесного – его сердце подобрало глаза девочки.

И были они также красивы, как и глаза у той газели. И была она деткой ее…

И были то поля побед его. И не стоили они и одной слезинки этого ребенка…

Варвар застонал и открыл глаза. В прыгающем свете факелов сидел колдун Гунал. Он спал и бормотал заклинания. Колдун устал. Который день он с ним и день и ночь.

Аттила толкнул его и спросил:

– Почему, колдун, я проехал мимо девочки?

Гунал со сна ничего понять не мог. Да и что он мог ответить? Ведь тогда у Аттилы его не было.

Цаpя Аттилу сопpовождал другой Аттила. Тот, который со дня рождения жил в нем. И тот Аттила не был охотником. И не снедала его страсть к войнам. И равнодушен он был к бpанным победам. И было у него другое сердце – мягкое, любящее, отзывчивое. И мыслил он по-другому. Он бы не проехал мимо заживо умирающего ребенка. А царь Аттила сделал это.

– Хороший сон привиделся тебе, повелитель, – невпопад смошенничал Гунал. – Девочка – это к диву. Тебя ждет чудесное исцеление.

Великий варвар ожег колдуна уничтожающим взглядом. Гунал съежился. Задрожал. Кто-кто, а он знал, что обычно следовало после такого хлыста. Всего лишь один жест. И все.

– Плут! – тихо произнес царь. – И мальчика я видел.

– А это – прибыль, Великий Аттила, – заюлил толкователь. – Большая добыча. Новая победа.

– Да будет тебе известно: то и другое – моя больная совесть, – обдав Гунала презрением сказал царь, а потом, проскрежетав зубами, добавил:

– Мошенник ты, а не чародей. У колдунов есть третий глаз.

Он зрячий. Он видит то, что неподвластно и царям. А твой глаз – в бельме.

Отвернувшись от него, Аттила смежил веки.

… Полыхнуло в груди. Кровь бросилась в голову. Но Аттила не оторвал губ от чаши, пока не осушил ее. И хотя напиток был студен и ломил зубы, жара в нем было поболее, чем в горниле кузнеца.

Пирующие смотрели на царя разинув рты. Мало кому из них за pаз удавалось опустошить ту чашу. Захлебывались кашлем, обливались слезами.