Колыбель для Ангела

Просто ему очень захотелось, чтобы эта скорая помощь прибыла на вызов вовремя.

***

Стоя у окна со стаканом холодного чая, Азаров наблюдал, как заканчивается день. Угасающее солнце, уходя за горизонт, медленно притянуло за собой длинный черный шлейф ночи. Город начинал расцветать разнообразными искусственными огнями, которые, словно осколки разноцветного стекла, поблескивали и смешивались с медленно проявляющейся звездной россыпью. Лишь едва различимый горизонт обозначал границу между этими похожими, но совершенно разными мирами огней.

Вечер все еще был душным, как и подобает южному июльскому вечеру. Тепло, накопившееся в течении дня в камне, бетоне и асфальте, теперь волнами извергалось обратно и заполняло окружающий воздух. Азарова радовал тот факт, что на сорокаметровой высоте его этажа движение воздуха было гораздо более значительным, чем там, внизу, и он наслаждался каждым его дуновением, врывавшимся в открытое окно.

И все же это идиллическое восприятие тихого летнего вечера нарушалось необъяснимым беспокойством надвигающейся угрозы какой-то неясной темной силы, нависающей над городом.

Он сел на диван и уперся взглядом в злополучную пластиковую папку, лежащую на журнальном столике. Именно она сейчас казалась олицетворением той темной, надвигающейся угрозы и он ощущал себя последним бастионом на ее пути. Ему даже представлялось, что он понимает значение этой угрозы, но свою роль в этом спектакле теней определить пока не мог.

И больше всего остального его беспокоило собственно непонимание того, что же ему делать в сложившейся ситуации. Самым простым решением было отказаться от этого гнусного дела, вплоть до увольнения из редакции. Так было бы, по крайней мере, порядочно и честно, и так бы поступил любой порядочный журналист, не желавший участвовать в грязной интриге. Было бы, но лишь отчасти. Нашелся бы другой, не обремененный чистоплотной принципиальностью, писака, который без доли сомнения выполнил бы эту работу, расписав все в цветах и красках, и при этом гордясь собственным «произведением».

Азаров же относил себя к другой формации журналистов. Его убеждения не допускали фальши, лицемерия и главное – несправедливости. За это он не раз горько расплачивался, но менять принципы, вложенные в него всеми теми людьми, кто занимался его воспитанием, не собирался. Он знал, что не смог бы безучастно наблюдать за развитием событий.