Золушки нашего Двора

Северянки не плакали не только из-за любви – из-за предательства тоже!

Дверь в кабинет Редьярда была приоткрыта. Рейвин заглянула внутрь, не обращая внимания на гвардейцев, взявших на караул. У потушенного камина замер некто, чье лицо скрывал капюшон. Рядом стоял ее муж, держа на руках… дитя. Голенького, смуглого, сладко спящего мальчишку.

– Надо же, – пробормотал его величество, повернув младенца и разглядывая его затылок, – у него здесь родимое пятно, как у меня и у Арка! Как он перенес дорогу, Грой?

– Сладко спал, просыпался лишь, чтобы поесть – вырастет настоящим воином, ваше величество, – голос из-под капюшона звучал глуховато.

Говоривший резко повернул голову в сторону двери. Рейвин разглядела светящиеся в полумраке кабинета желтые глаза и рванула створку на себя – что толку таиться от оборотня? Шагнула в кабинет… Если бы взор мог говорить, он бы обрушил на разгульного короля всю тяжесть отчаяния и стыда целомудренной королевы, у алтаря Пресветлой поклявшейся ему в верности.

Впрочем, он ведь тоже клялся!

Его величество сунул младенца собеседнику, словно куклу. Тот захныкал во сне, задергал ручками и ножками. Оборотень укутал его в полу собственного плаща, вопросительно взглянул на короля.

– Отвези его моей няньке, Грой. Пусть покамест побудет у нее.

Названный вежливо склонил голову и быстро вышел. На Рейвин пахнуло ароматом сильного мужского тела, разгоряченного долгой дорогой.

– Ну что же ты, жена, застыла изваянием отчаяния? – насмешливо спросил Редьярд.

Несмотря на ощущение, что пол уходит из-под ног, королева подошла к нему, держа спину прямо, как учил отец. В душе стало пусто и темно – на пороге кабинета в одно мгновение выгорело все: надежда когда-нибудь полюбить нареченного, уважение к мужу и боль от его многочисленных измен, отчаяние и страх северянки, оказавшейся среди южан как в плену.

– Этот ребенок первый, кого ты притащил во дворец, – тихо сказала она, – не считая тех, кто появился в его стенах от твоих связей с фрейлинами и горничными. Что с ним не так?

– Ну, хоть в уме тебе не откажешь, – пробормотал король. Он был совершенно трезв, что с момента свадьбы с ним случалось чрезвычайно редко, однако выглядел как после тяжелой попойки: ввалившиеся красные глаза, заросшее одутловатое лицо.