Морские истории

Пока Серёга открывал дверь, Иванов осмотрелся. Рядом с Серёгиной каютой находилась каюта радиста, из которой, несмотря на закрытую дверь, неслась громоподобная музыка, от которой даже дверь каюты вибрировала, как мембрана.

«Ну и идиот, – невольно подумалось Иванову. – Сейчас же помпа прибежит да раздолбает его». Но тут дверь Серёгиной каюты открылась, и он молча проскользнул в неё.

– Чего это? – Иванов кивнул головой в сторону каюты радиста. – Радист вообще чокнулся?

– Да кто его знает, балбеса? – пожал плечами Серёга.

 – Молодой ещё, наверное, не понял, куда он попал, – но тут же прервал сам себя: – Ты садись, не обращай внимания. Его музон нам не помешает, – и хмыкнул: – Свой не надо будет врубать. Нам же лучше.

Стол у Серёги и в самом деле был накрыт достойным образом. Тонко нарезанный сервелат, чуть ли не слезящиеся слайды сыра, уложенные в отдельную хрустальную тарелочку. Буженина! Болгарские огурчики и помидорчики. И в завершение этого натюрморта в середине стола стояла фарфоровая тарелка с тонко нарезанным салом, обложенным по краям пластинками лука и дольками чеснока.

В каюте витал аромат этих невероятных деликатесов.

Увидев растерянность Иванова, Серёга похлопал его по плечу:

– Давно хотел так посидеть, а сегодня сам бог велел. День рождения мамани моей.

– Как ты всё это сохранил? – показал Иванов на хрустальные тарелочки и рюмки, усаживаясь в кресло напротив столика с яствами. – Ведь такой штормяга был.

У меня так половина посуды переколотилась.

– Уметь надо, – гордо хмыкнул Серёга и, открыв бутылку, нацедил из неё в рюмочки.

– Молодец, – похвалил его Иванов. – А я всё думаю, чего это тебе приспичило бутылку заказать? Теперь врубился. Ну, что? – Он поднял небольшую хрустальную рюмку. – За день рождения! Вот за что всегда можно выпить, так это за наших матерей. Чем больше живу, тем острее понимаю, сколько же горя и забот доставил я своей мамане. А она… Святая женщина.

Она, несмотря на всё это, так же беззаветно любит меня. Иной раз так хочется бухнуться к ней в ножки и поблагодарить за всю любовь и теплоту, которой она одарила меня. – Он посмотрел на внимательно слушающего его Серёгу. – Давай выпьем за них, за наших матерей.

– Давай, – сглотнув, глухо проговорил Серёга, и они, слегка прикоснувшись краешками рюмок, чтобы избежать трезвона хрусталя, выпили.

Музыка за переборкой не мешала им разговаривать.