Межлуние

Если бы они знали, чем закончится этот демарш, то не спешили бы бросать вызов Собору. Изуродованные тела протестующих ежедневно находили то в одной, то в другой части города. Чаще всего их вытаскивали из сточных канав на окраинах или из русла реки, и на каждом было клеймо еретика – надменная маска тщеславия. Эти убийства боялись обсуждать вслух, а газеты перестали жалеть погибших после того, как инквизиция ввела цензуру. Теперь всякий, кто выступал против Собора, оказывался под бдительным наблюдением тайных агентов, сообщающих инквизиторам о передвижении подозрительного лица и его круге общения.

Официальная власть всячески поддерживала Купол, безжалостно штрафовала и сажала в тюрьму безбожников, якобы оскорбляющих святую веру – Хоминем, и ее последователей. Трусливая интеллигенция покинула Вилон, признав свое поражение, а армия, присягнувшая монарху, оказалась в заложниках у собственной чести. Так что у Собора не осталось серьезных политических противников.

К сожалению, далеко не все горожане могли уехать. Многие не хотели покидать родные места и оставались, надеясь на благополучный исход конфликта.

Тарлаттус увидел знакомую карету, как только она выехала на площадь, блеснув свежей покраской бортов, на которых под слоем лака не так давно красовался его фамильный герб. Экипаж остановился у тротуара, и агент, прервав рассуждения о хрупкости людских судеб, вырвался из объятий теневой стороны улицы, где прятался от ветра, и направился в его сторону.

Ему не хотелось идти на сегодняшнюю встречу, но какая-то неизвестная сила, исходящая из глубины души, заставляла возвращаться на эту площадь. Это казалось невозможным, и все же Тарлаттус продолжал любить тот мысленный образ женщины, которой уже нет. Той, что когда-то улыбалась ему, встречая после службы, а сейчас ожидает в этой карете. Той, которую так хотелось вернуть.

В то же время он испытывал к ней ненависть.

Стоило вспомнить ее лицо или имя – и прошлое впивалось в сердце осколками воспоминаний, вызывая невыносимую боль. Ни медитации, ни молитвы, ни время не смогли ее уменьшить, а каждая встреча бередила старую рану.

Когда Тарлаттус сел напротив Кармелы, скрывающей лицо под черной вуалью, то отвернулся, испытав отвращение. Их свадьба состоялась после коронации, и начало семейной жизни совпало с антинародными реформами.