Тришестое. Василиса Царевна

Но в забаву боярскую не встревают, боязно – вдруг не потрафишь чем?

В общем, суета радостная охватила хоромы Трофимовы. Одна Глафира сидит на своем месте, макушку щупает, в толк взять не может, как жива осталась, и кто такую подлость сотворить с ней удумал. Никак, месть чья? Мало ли у ей парней всяких было – ух, падкая до них Глафира была, аж саму жуть брала! С одним погуляет, потискается, бросит – и к следующему бежит, а глаз уж на третьего поглядывает – засматривается.

А тут еще кто-то в ворота колотить зачал, да так неистово, что екнуло сердечко девичье.

– Ох, не виноватая я! – и к окну. Так слуги насилу ее оттащили от окна-то, успели-таки за юбки ухватить – второй этаж, как-никак. А Глафира рычит, вырывается, будто бес в нее какой вселился, вдобавок к тому, что в ней ужился уже.

И тут ворота сами собой распахнулись, и ступил во двор Данила – царский сын. Остановился посредь двора, вихор знатный ручкой пригладил, ножку выставил, кулаки в бока упер – стоит, оглядывается, понять ничего не может: гостя дорогого никто не встречает, по имени не величает.

–Эй, люд добрый! – крикнул Данила, и, словно по мановению руки, все разом стихло.

Смотрят все на царевича, глазам не верят – с чего это сын самого царя-батюшки к ним в гости заявился.

– Ну, чего зенки-то выпучили? – нахмурил брови Данила. – Баб подавайте! – А сам стрелой-то поигрывает, в пальчиках нетерпеливо вертит.

– Да за шож, батюшка! – скатилась боярыня с лестницы и в ноги царевичу.

– Чаво? – заломил Данила шапку. – Да ты, никак, с радости-то умом тронулась?

– Пощади, Данила Царевич! – вцепилась боярыни в штаны Данилины и ну дергать их, вниз тягать.

– Да пусти ты! – насилу вырвался Данила, держа штаны рукой. – Совсем ополоумила, дура старая? Баб, говорю, подавай!

– Да на кой они тебе, батюшка? – взвыла боярыня дурным голосом.

– Жениться буду!

– Поща!.. Чегось? – медленно разогнулась боярыня, ушам не веря.

– Жениться хочу. Оглохла, что ль?

– Ох, батюшка мой! Что ж энто? – вскочила боярыня на ноги. – Так то знак такой был? А мы и не признали сразу.

– Какой еще знак? – разозлился Данила Царевич. – Бабы, говорю, где?

– А стрелка-то твоя, знак женильный, значится. А бабы – бабы они тута все, – указала боярыня рукой на терем высокий.

Данила посторонил ее и неспешно, с достоинством, поднялся вверх по лесенке, к собакам приглядываясь.