Легион

Тут были и старая кормилица Фурия, и угрюмый истопник Евлупор, и изрядно поблекшая Семела, некогда учившая юного Клавдия таинствам любви, и еще десятки других горничных, банщиков, метельщиков, поваров, писцов и садовников, чьи имена он уже стал подзабывать.

Отец встретил Клавдия в атрии[33 - Центральная часть римского дома.]. Подвел на свет, к бассейну, внимательно вглядевшись в не по годам согрубевшее лицо, сказал:

– А ты постарел…

Клавдий опустил глаза, Отцу было далеко за семьдесят, и ходил он теперь с трудом, опираясь на посох.

– Ты в отпуск?

– Нет. Меня зачем-то вызвал цезарь. Я воспользовался почтой. Веришь ли ты, что во всем преторианском лагере не нашлось человека, который мог бы отметить мне подорожную! – возмущался Клавдий. – Представь себе, там собрались полтора десятка откормленных боровов, ничего не делают и отвечать ни за что не хотят. Я не понимаю, за что им платят такие деньги…

Отец принял таблички с улыбкой, бережно сдул пыль с императорской печати.

– Не волнуйся, – тепло сказал он. – Я распоряжусь, чтобы их отметили как надо. А ты пока ступай в баню и вымойся с дороги.

Он хотел выйти, но Клавдий задержал его:

– Постой, разве тебе что-то известно об этом вызове?

Отец отвел взгляд и, лукаво усмехнулся,

– Возможно, возможно. – Но пока не могу сказать ничего конкретного. Не забывай, что мы, Метеллы, всегда стояли на вершине общества.

– Разве я просил тебя их использовать? – резко спросил Клавдий, и кровь бросилась ему в лицо,

– Пойми, – объяснил отец, – мы живем в таком мире, где чего-либо добиться просто так – невозможно. Надо действовать. И если сам ты пребываешь без движения…

– Мне уже тридцать семь лет, – сказал Клавдий, дрожа от негодования. – И если бы я хотел пролезть ко двору и добиваться чинов или теплых местечек, я мог бы воспользоваться своими связями…

– Но ты же этого не делаешь! – воскликнул Метелл-старший.

– Мы не имя! Мы лишь тень славного имени! – резко бросил Клавдий.

В ту же минуту крепкий удар свалил с ног. Он скорчился, спрятал лицо в ладонях, вздрагивая при каждом ударе посоха, который отец обрушивал не его спину.