Странные сближения. Книга первая

– Идиот… – хрипло сказал Пушкин, отплевываясь. – Зачем… ты его… убил?!

– Ушёл бы он, – Кехиани кивнул на судно, успевшее отдалиться.

– Куда ушёл, баржа еле ползёт!

– Думаешь, он поплыл бы на ней? Да ну, что ты. Перебежал бы по углю на тот конец, прыгнул бы в Днепр, и ищи его.

– Parbleue![9 - Проклятье (фр.)] Проклятье! Parblятье! Это же их шпион! Благовещенского он убил, как мы теперь выйдем на турок? Последнюю ниточку ты обрубил!

– Одним мерзавцем меньше, – мотнул мокрой головой Чечен.

– Merde… Давай выбираться.

На берегу успела собраться группа рыбаков и их жён, услыхавших выстрелы.

Когда Пушкин с Кехиани выбрались на мелководье и встали на ноги, к ним попытались осторожно приблизиться, но Чечен рявкнул: «Прочь! Пошли прочь!» и люди шарахнулись, а при виде Александра с ножом, грозно выходящего на берег, и вовсе предпочли ретироваться.

Александр выпустил из рук нож и сразу стал похож на больного черного цыплёнка.

– Вот, согрейся, – выдернул из песка полуштоф и протянул Пушкину.

Пушкин сделал большой глоток, но тут рука его дрогнула, и сосуд полетел вслед за ножом. Чечен устало подобрал его.

– Бывает…

– Фу, – Пушкин сморщился. – Ну и пойло.

– А ты думал, жить в Екатеринославе легко?

Александр усмехнулся, но тут же помрачнел и принялся отряхивать песок с брошенного у воды сюртука.

– Но как Благовещенский мог раскрыть себя?

– Хотел бы я знать, – пожал плечами Багратион. – Хорошо хоть тебя никто из шпионов не видел. А кто видел, уже не расскажет.

До гостиницы Пушкин дошёл один, по указанной Чеченом улице, где «никто тебя, Саша, не увидит в таком… хм, образе». Почему-то всё сильнее болела и кружилась голова, а у самого порога вдруг начал бить озноб.

– Барин! – Никита бросился к Александру, схватил его за плечи.

– Всё со мной хорошо, – сказал Пушкин и вдруг мучительно сжал виски.

В глазах разлилась болотная мгла, Пушкин крепко зажмурился, и сознание его покинуло.

Никита подхватил валящегося на пол барина, но Пушкин этого уже не чувствовал.

Раевские – у доктора – Мария – тем временем в Петербурге

Но Двенадцатого года

Веселая голова,

Как сбиралась непогода,

А ей было трын-трава!

П.