Я (почти) в порядке

Самое ценное для меня – я сама и вот эти двое, но мы будем за запертой дверью, – кивнув на кошек, сказала она.

(Грузовик меняет передачу и грохочет дальше по улице. На частотах океанических глубин автомобиль медленно движется сквозь дождь, глухим шумом отзываются окна.)

– Я… э-э… я написал прощальное письмо и отправил его родителям. Они получат его завтра. Самое позднее – в субботу, – признался он, когда все затихло.

– О нет.

– Так что да… неудобно получается.

– Что ты чувствовал, когда писал письмо? – Ее близость была как прохладный мятный бальзам, который впитывала его кожа, пропускали через себя его мускулы.

– Мне было жутко не по себе, но я не видел другого выхода. Не написать его было бы нечестно. Если написать… если я должен был его написать, и точка – это тоже было бы ужасно. Так что я сделал наименее ужасный выбор.

– А сейчас ты как себя чувствуешь? Они его получат, а ты еще здесь. Я так рада, что ты еще здесь, – наклонив голову набок, добавила она.

– Довольно паршиво, – признался он.

– Ну а ты разве не хочешь позвонить им и все прояснить? Попробовать как-то перехватить письмо? Мы могли бы что-то придумать, – сказала она.

– Пока не знаю. – Все это так мрачно, что Талли уж точно не поняла бы, даже если бы он ей все выложил. Он и не стал. И не станет. – Так вот, я буду спать на диване. Спасибо тебе. Я не стану… слушай, обещаю не… покончить с собой у тебя в гостиной, – сказал он, отмечая, что ногти у нее на ногах нежно-розовые – любимый цвет Бренны. У него защипало глаза, подступили слезы, он обхватил голову руками.

Не мог поверить, что именно сломило его и что в конце концов он расплакался от цвета ногтей Талли. Шепот нежно-розового, вопль памяти. Эмметт смутился оттого, что слишком открылся ей, заплакав у нее на глазах. «Джайентс» забили, вырвавшись вперед и войдя в восьмерку.

– Послушай меня. Думаю, ты это и раньше слышал много раз: это о’кей, когда у тебя не все о’кей. И твои слезы меня не смущают. Поэтому не переживай, пожалуйста. Я совсем не возражаю против проявлений чувствительности.

 – Голос Талли был мягким и нежным, как и розовый лак.

– Тебе завтра на работу? Я полагаю, ты работаешь, – шмыгнув носом, сказал Эмметт.

– Да, работаю. Но завтра у меня выходной.

– Кем ты работаешь?

– Кем работаешь ты?

Эмметт снова шмыгнул носом. В горле стоял ком, голос подрагивал. Его бросило в жар. Он вытер нос.

– Где только я не работал, – сказал он.

– А сейчас не работаешь?

– Больше не работаю.