Мор

– У вас, смертных, нелепейшие представления о пристойности.

При всех познаниях этого чувака, у него серьезные пробелы в образовании. Например, он понятия не имеет, чем можно ужасно смутить человека.

– Это не меняет того, что в мои планы на Апокалипсис не входило разглядывание твоей голой задницы.

Не то чтобы его тело было некрасивым или еще что-то в этом роде. Я хочу сказать, что при других обстоятельствах…

– Зачем ты говоришь мне все это, неужели так трудно понять, что я хочу заставить тебя страдать, – говорит он.

– Можешь просто надеть штаны?

Это все, чего я прошу.

Мор подходит ко мне, демонстрируя каждый дюйм своего тела, я не преувеличиваю: каждый дюйм. Я снова замечаю светящиеся янтарные татуировки, такие чуждые и такие красивые. Мой взгляд скользит по его широким плечам и сужающемуся к талии торсу; потом глаза невольно опускаются ниже, к прессу, а оттуда к…

Может, я просто сижу слишком близко к огню, но внезапно мне становится жарко и хочется чем-нибудь обмахнуться.

– Пожалуйста, – умоляю я.

– Когда я умолял тебя о пощаде, ты сжалилась надо мной?

Это, наконец, просто смешно.

– Нет, но…

– Нет, – соглашается Мор. – И поэтому я тоже не стану выполнять твоих просьб.

Он не улавливает, что выстрел в упор и созерцание впечатляющего образчика мужских достоинств – это абсолютно разные категории страдания. Нет, что я несу, даже не категории. Это как слова-омофоны: звучат одинаково, но означают совершенно разное.

– А ты действительно обеими руками за правосудие по принципу «око за око», – бормочу я.

Здесь явно верховодит суровый Бог Ветхого Завета.

– И ты серьезно собираешься заставить меня смотреть на тебя голого? – спрашиваю я.

– Куда смотреть, решаешь ты сама, – он подходит к огню.

Передать не могу, как мне трудно не смотреть туда.

Очень, очень трудно.

И я не зразу понимаю, что Мор крутится перед огнем не просто так, а чтобы обсохнуть.

Пора сваливать.

Но, когда я уже готова выйти, всадник меня опережает. Он поворачивается и идет к двери, литые мускулы лоснятся при движении.

– Ложись на диван и снимай рубашку, – командует он, выходя из комнаты.

Я замираю, услышав такое.

Обнажился, а теперь хочет, чтобы и я разделась…

Что за хрень?

Честно говоря, я скорее озадачена, чем что-то еще.